Королевские посетители дома 13 по Рю де ла Пэ часто привлекали толпы. В 1922 году король Испании Альфонсо XIII был застигнут врасплох на пороге магазина, а визит принца Уэльского (будущего герцога Виндзорского), запечатленный художником из хроники, вызвал не меньший ажиотаж
Но Луи обновлял для послевоенного мира не только драгоценности. Под его руководством Жанна Туссен создавала маленькие сумочки для дня и вечера. Луи не потерял своих чувств к Жанне, но продолжал пытаться держать их отношения в тайне. Альфред все еще верил, что романтическая связь между его старшим сыном и женщиной, ранее известной как дама полусвета, может серьезно повредить доброму имени Картье. И Луи, зная, как много принес в жертву его отец и как много он трудился, чтобы создать себе такую репутацию, не хотел его расстраивать. Он смирился с мыслью, что отношения с Жанной никогда ни к чему не приведут. И что это надо держать в секрете.
Жанна, как и Луи, вращалась в художественных кругах. Далеко не у всех были деньги, чтобы купить крупные украшения, но когда Жанна Ланвен приобрела ожерелье Cartier и несколько очков с мотивом лотоса, или Коко Шанель выбрала кольцо с сапфиром и изумрудом, это было важным свидетельством для Луи, что коллеги-новаторы одобрили его работу. Когда Рене Гимпель искал подарок для Марселя Пруста, чтобы поздравить его с присуждением ордена Почетного легиона в 1920 году, он тоже отправился в Cartier, где купил маленький крестик с бриллиантами и рубинами.
Пруст, упомянувший о стильных часах Cartier в своей монументальной работе À la recherche du temps perdu («В поисках утраченного времени»), начатой одиннадцать лет назад, в 1909 году, был очарован. Он написал своему другу – арт-дилеру пространное любезное объяснение, почему его благодарность запоздала: «Позавчера… фирма Cartier запросила мой новый адрес, поскольку должна была сделать доставку… Я послал за этим предметом сестру моей горничной… После полуторачасовых поисков Cartier заявил, что произошла ошибка и для меня ничего нет. Я запросил вновь, и утром мне принесли восхитительную вещь, которая волнует больше, чем могу описать… Где я спрячу твой восхитительный крест? Не смогу его показать, поскольку не хожу на официальные приемы. Буду смотреть на него тайком. Умоляю тебя найти в этих строках самое нежное выражение моих чувств. Марсель Пруст».
Луи не волновало, что его родная французская публика не имела средств для более значительных творений Cartier. Cartier был и о стиле, и о сути. Минималистский дизайн необходим, чтобы опередить конкурентов в Париже. В любом другом месте в мире клиентская база Дома могла позволить себе крупные, безупречные бриллианты и нити идеально подобранного исторического жемчуга. Во время войны, учитывая неопределенность, Луи был вынужден воздержаться от покупки драгоценных камней, но сейчас – рад снова окунуться в них. К счастью, недостатка в снабжении не было; катастрофический финансовый упадок последних нескольких лет потряс установленный порядок подобно землетрясению, выбросив на поверхность драгоценные семейные реликвии.
До войны Cartier зависела от российских клиентов, которые делали самые крупные заказы. К 1920-м годам Луи полагался на тех же самых покупателей, которые теперь снабжали его драгоценными камнями. «Искусство ювелира, – говорил он позднее, – это не только роскошь, но и необходимость, и драгоценный камень – символ конвертируемого богатства, так же как платиновое кольцо – символ брака». После революции из России в Европу были вывезены драгоценности на миллионы франков. Когда-то они были символами власти, престижа и любви, а теперь стали «конвертируемым богатством», с помощью которого их владельцы пытались восстановить свою жизнь вдали от дома. «Сегодня знак любви, который русский дворянин подарил своей невесте 20 лет назад, – объяснял Луи, – возможно, спас им жизнь, когда они бежали к чужим берегам». Беглые русские прятали свои драгоценности в роскошных прическах и зашивали их в одежду. Другие даже в отчаянии глотали их (желудок был «единственным тайником, который нельзя было открыть»), предоставляя камням выйти естественным путем, как только беглецы добирались до безопасного места.
Однако не всегда можно было взять с собой драгоценности, убегая в безопасное место. Особенно, если их было много. Великая княгиня Мария Павловна, бывшая покровительница Луи и королева петербургской светской жизни, была среди тех, кому пришлось оставить свои многочисленные сокровища. Желая, чтобы они не попали в руки большевиков, княгиня позже обратилась за помощью к своему старому другу Берти Стопфорду, дав ему точные указания, как найти их, не вызывая подозрений дворцовой стражи. Во время ограбления в стиле Джеймса Бонда Стопфорд пробрался по тайным туннелям к ее будуару, отпер сейф и убежал с двумя саквояжами «Гладстон», набитыми драгоценностями.
Вдовствующая императрица Мария Федоровна также сумела удержать свои драгоценности подальше от большевиков. Заключенная в тюрьму во дворце Дюльбер в Крыму вместе со своей многочисленной семьей, она обнаружила, что гвардейцы, странным образом придерживаясь российского династического закона, людей, не принадлежавших к королевской крови, не преследовали. Это позволяло ее дочери, великой княгине Ольге, которая развелась с первым мужем, чтобы выйти замуж за его адъютанта, полковника Куликовского, приезжать и уезжать, когда заблагорассудится. Ольга предложила тайком вывезти драгоценности матери из дворцовой тюрьмы в маленьких жестянках из-под какао. Не имея возможности спрятать их в надежном месте, она отнесла их на пляж и засунула банки с бриллиантами и сапфирами, которые когда-то блестели при свечах придворных балов, в скалистые расщелины пляжа. В 1919 году, когда вдовствующая императрица окончательно уступила требованиям своей сестры, вдовствующей королевы Великобритании Александры, покинуть Россию, она нашла зарытые сокровища и бежала сначала в Англию. Точно так же, как полвека назад, когда императрица Евгения бежала от осады Парижа, подальше от дома и экстравагантной жизни, эти драгоценности стали ее пенсией.
В течение 1920-х годов Картье пользовались доверием со стороны Романовых, которое было бы невозможно, если бы они не посещали их семейные дома до революции. В результате они часто первыми узнавали о том, что изгнанные русские продают свои императорские драгоценности, и это было фантастическим преимуществом перед остальными коллегами. Но не все российские драгоценности, поступавшие на рынок, продавались их прежними владельцами. Помимо драгоценностей, вывезенных контрабандой из России, оставалось еще много других, захваченных большевиками. Огромное их количество появится на рынке в Лондоне и Париже. Однажды торговец драгоценными камнями Розенталь рассматривал нитку изумрудов и заметил прядь светлых волос в застежке. «Я не сомневался, – воскликнул он позже, – что чья-то жестокая рука сорвала ожерелье с шеи жертвы».
С таким наплывом значительных драгоценных камней на европейских ювелирных рынках можно было бы ожидать снижения цен. На самом деле все было наоборот. Как показал аукцион чрезвычайно важной коллекции украшений княгини Лобановой-Ростовской в 1920 году, после войны спрос на значительные драгоценности был огромным. И этот единственный аукцион был событием, которое задаст тон на следующее десятилетие.
В 1920 году Луи был назван одним из трех ювелиров-экспертов в завещании княгини Веры Лобановой-Ростовской. Урожденная княжна Долгорукая, она вышла замуж в другой княжеский род и к сорока годам после смерти мужа стала обладательницей огромного состояния. Ее дворец в Москве, который она называла «маленьким Эрмитажем», был окружен большим парком и наполнен старинной мебелью, произведениями искусства и артефактами со всего мира. Вскоре после убийства ее близкого друга великого князя Сергея в 1905 году она покинула Россию, чтобы поселиться в Европе, курсируя между великолепным домом в Париже и виллами в Ментоне и Веве в Швейцарии. Любительница драгоценностей, она стала частым и желанным гостем дома 13 по Рю де ла Пэ и покупала их в таких количествах, что некоторые могли бы это счесть самозабвением. Своим критикам она отвечала: «Это мудрые инвестиции; я ничего не растрачиваю; напротив, я строю второе состояние из первого».
В апреле 1919 года, в возрасте восьмидесяти трех лет, княгиня умерла в Швейцарии, убитая горем из-за разрушений на ее родине. Для ее обширных коллекций были организованы многочисленные аукционы, а на январь 1920 года в Лозанне, на берегу Женевского озера, была запланирована грандиозная продажа украшений. Эти торги продлятся шесть дней, и на них будет представлена одна из величайших частных коллекций, когда-либо выставлявшихся на продажу в XX веке. Торговцы, эксперты и высокопоставленные представители общества, от принца Гессенского до бывшей королевы Греции, съезжались со всего мира, чтобы своими глазами увидеть сказочные вещи, которые украшали русскую княгиню, а в некоторых случаях даже могли побывать в руках царя. Самыми яркими предметами были брошь с бриллиантом в 118 карат и ожерелье из ста семидесяти одной розовой жемчужины (весом около 2000 гран, или 130 граммов), которое император Николай I купил для своей любимой дочери, великой княгини Марии.
Оценив вещи, Луи помог решить, в каком порядке выставлять их на аукцион, и предложил, чтобы жемчужное ожерелье, которое планировал купить сам, было первым лотом. Надеялся, что если его увидят на старте с высокими ставками, то остальные последуют его примеру и ювелирный рынок начнет стремительно расти. Как оказалось, это была правильная тактика. Он купил ожерелье за 533 100 швейцарских франков (около $900 000 сегодня); аукцион, как он писал отцу, прошел с «большим успехом… Продажи достигли почти вдвое большей цифры, на которую мы рассчитывали, цены поразили воображение, и новость быстро распространилась не только по Европе, но и по всему миру».
В общей сложности аукцион выручил 3,47 миллиона швейцарских франков (более $6 миллионов сегодня), это стимулировало спрос на исторические вещи, который продлился в течение следующего десятилетия. «Я предвижу большой рост цен на драгоценные камни в ближайшее время, – говорил Луи американскому репортеру. – Жемчуг, изумруды, очень крупные рубины, сапфиры и бриллианты… будут, как и последние годы, доминировать в ювелирной моде».
Картье сыграют важную роль в бурно развивающемся рынке. Письма Пьера и Жака показывают их отчаянные попытки приобрести как можно больше русских драгоценностей, опередив конкурентов. Понимая, что продажа семейных состояний – деликатная тема, они не выставят предметы на аукцион, но будут осторожно напоминать о себе, надеясь, что именно к ним обратятся за помощью. Так и случилось. Даже когда Россия закрылась от мира, контакты с Cartier продолжились. Романовы, которые когда-то купали Cartier в своей отраженной славе, теперь вынуждены были снабдить свои драгоценности «престижным происхождением». Иностранные клиенты, особенно американцы, были счастливы платить за то, чтобы носить диадему великой княгини.
Новая структура Cartier, когда братья имели финансовую долю в каждом Доме, оправдала себя. У Луи появился стимул делать то, что он хорошо умел – создавать; братья искали покупателей на своих более процветающих рынках. Но это не означало, что не было споров: деньги и власть всегда влияют на отношения.
Здание на Пятой авеню принадлежало Луи и Пьеру. Через шесть лет после того, как оно было приобретено в обмен на жемчужное колье, обсуждалось, что делать дальше. Пьер чувствовал, что ему имеет смысл владеть им полностью, поскольку он был президентом нью-йоркского филиала. За свою долю он предложил Луи полмиллиона долларов, отметив, что это была бы отличная сделка: «Обменный курс [во франках] утроит капитал, который ты вложил». Опасаясь упустить возможность всплеска стоимости недвижимости, Луи колебался. Он также считал, что при расчете текущей стоимости должны учитываться расходы на ремонт в размере 900 000 долларов. Луи заявил, что готов продать Пьеру, «брату и компаньону», свою половину здания за полмиллиона долларов только в том случае, если брат согласится разделить с ним будущую прибыль: одну треть – Луи, две трети – Пьеру.
Пьер отступил, заявив, что не заинтересован в покупке бизнеса, несмотря на то, что изначально это была его идея. Возможно, он не ожидал, что не деловой брат будет столь резок: «Я предлагал купить твою долю, чтобы сделать одолжение, но ничто не было бы более приемлемым для меня, чем сохранить статус-кво». Он признал, что в то время как стоимость дома 653 по Пятой авеню могла бы увеличиться в краткосрочной перспективе, с течением времени стоимость недвижимости могла измениться, вплоть до возмутительных заявлений, что «срок службы здания в Нью-Йорке составляет всего около тридцати лет. Ему осталось жить около пятнадцати лет».
Решение так и не было найдено. Пьер не соглашался ни с цифрами Луи, ни с его утверждением, что расходы на ремонт увеличили стоимость недвижимости, считая, что «эти расходы были абсолютно необходимы для адаптации частного дома к нашему типу бизнеса». Он утверждал, что им движет в первую очередь забота о репутации американского бизнеса Cartier Inc., в котором каждый из них имел по 50 процентов акций: «Я больше думаю о Cartier Inc., в котором имею только половину [доли], чем о моих собственных личных интересах». Луи не до конца поверил ему и не согласился с утверждениями Пьера о том, что ремонт не повлиял на стоимость здания, как и с утверждением, что собственность скоро начнет снижаться в цене.
Решительные люди, привыкшие добиваться своего, Луи и Пьер зашли в тупик. Они могли рассуждать сколько угодно, но их объединяла одна и та же упрямая вера в себя и страх быть использованными в чужих интересах. Объединенные, они были мощной силой, но противопоставленные друг другу, препятствовали прогрессу. Пьер предположил, что они могут попросить отца вмешаться. Семидесятидвухлетний Альфред по-прежнему активно участвовал в бизнесе; его мнение было уважаемо как голос разума и опыта. Но пока дело было отложено. Пьеру пришлось уехать по работе в Канаду, а Луи отправился в Будапешт. Недавно он познакомился там с прекрасной графиней.
Зимой 1921 года Луи сделал небольшой перерыв в работе, отправившись в приморский город Довиль в Нормандии. Известный как Парижская Ривьера, в двухстах километрах к западу от столицы, Довиль был фешенебельным курортом для французского высшего общества. В течение всего года состоятельные леди и джентльмены покидали город и стекались в виллы или отели, чтобы полюбоваться видом на Атлантику и насладиться пейзажем. Предстояли матчи в поло-клубе герцога де Грамона, коктейли в Le Bar du Soleil, блэкджек в Grand Casino и званые обеды в великолепных частных особняках.
Во время одного из таких обедов сорокашестилетний Луи сидел рядом с Жаклин Алмаши-Биссинген. На двадцать лет моложе его, она была, как писала пресса, настоящей красавицей: «молодая, стройная, с кожей молочно-белой, как редкая восточная жемчужина, с глазами, сверкающими, как два сапфира, и волосами, как золотой ореол». А еще она была, что немаловажно, аристократкой: дочерью графа Георга Алмаши и графини Зинаиды Зичи, родившаяся на юго-востоке Венгрии. Алмаши, как и другие аристократы, видели, как уменьшается с годами их богатство. В то время как поколение бабушек и дедушек Жаклин считало совершенно нормальным раз в неделю отправлять белье в стирку из Будапешта в Париж или заказывать свежие круассаны из Франции на завтрак, к 1920-м годам их некогда теплые, хорошо обставленные, наполненные слугами дворцы превратились в продуваемые сквозняками полупустые здания.
Подрастая, Жаклин и ее кузины проводили унылые летние каникулы в мрачном замке своей слепой бабушки. Графиня Жаклин Зичи была грозной женщиной, которая не видела причин для привязанностей или домашнего уюта. В жилах ее внуков, возможно, и текла голубая кровь, но в ее доме не подавали чай с серебряными ложечками, и в ее поместье каждый был предоставлен сам себе. Одним из немногих правил было то, что им запрещалось учить местный словацкий язык из страха, что они будут общаться с деревенскими детьми. Это не сработало; дети нашли другие способы взаимодействия, и Жаклин доказала, что она не была скромным цветочком: «Мы продолжали безжалостную вражду с ними, с палками и камнями в качестве оружия, крича во все горло, когда обнаруживали, что один из них собирает сухие ветки или грецкие орехи на участке».
Это было нетрадиционное детство, но из него вышли интересные взрослые. Одна из кузин вышла замуж за человека, которому предстояло стать президентом первой Венгерской Республики (к большому неудовольствию Жаклин, убежденной монархистки); другая стала автомобилисткой, авиатором и исследователем пустынь. Позже она станет прототипом главной героини книги «Английский пациент». Жаклин выросла самостоятельной женщиной с определенными политическими взглядами. В 1917 году она вышла замуж за венгерского аристократа, графа Карла Биссингена-Ниппенбурга, но всего через год, в возрасте двадцати трех лет, овдовела.
Сидя рядом с ней на обеде в Довиле, Луи был очарован. Жаклин была молода, красива и имела титул, но привлекательность основывалась не только на этом. Она была полной противоположностью его первой жены. Там, где Андре-Каролина была равнодушна и незаинтересована, Жаклин была красноречива и уверена в своем уме. Луи решил продлить свое пребывание в Довиле. Каждое утро, сообщала пресса, ювелир посылал графине цветы. Каждый вечер он приглашал ее на ужин в дорогой ночной клуб. Он откровенно ухаживал за ней. Хотя какая-то часть его души по-прежнему будет любить Жанну Туссен, он уже давно решил, что никогда не женится на ней. Насколько было известно всему внешнему миру, в том числе и графине, он развелся со своей первой женой тринадцать лет назад и до сих пор не влюбился снова. И как красивый, обаятельный миллионер, который прославился тем, что создал несколько самых эффектных драгоценностей в мире, он был особенно подходящим холостяком для благородной леди, вероятно, живущей не по средствам.
В Довиле Луи и Жаклин вместе пили шампанское, ели устриц и танцевали. Она мило улыбалась, без сомнения, смеялась над его шутками, но дальше этого дело не зашло. Графиня не станет его любовницей. Зрелая для своих двадцати семи лет, она знала себе цену. «Я верю в брак, – передавали газеты ее слова во время их романтического расставания, когда ее поезд отходил от станции Довиль в Венгрию, – и только в брак». Луи очень скоро последовал за ней. Остановившись в Будапеште у общего друга, принца Людвига фон Виндишграца, он продолжал ухаживать за ней и там. К весне 1922 года венгерские газеты уже сообщали об их помолвке.
Семья Луи была в восторге, узнав о предстоящей свадьбе, особенно отец, который много лет боялся, что его старший сын опозорит свою фамилию, женившись на Жанне с ее пестрым прошлым. Теперь, когда положение Картье было обеспечено, отпала необходимость жениться на деньгах, но прибавление аристократического титула к семье наполняло Альфреда гордостью. Другие менее лестно отзывались о помолвке: фраза c’est lui qui a les bijoux et elle les quartiers («у него драгоценности, у нее герб») – прижилась в высших слоях общества. Несмотря на повсеместные изменения в обществе после Первой мировой войны, в аристократических кругах сохранился врожденный снобизм. Луи, хотя и не собирался отказываться от своего предложения, был раздражен негативными отзывами и решил доказать, что его обвинители не правы. Он нанял специалиста по генеалогии, чтобы доказать свое благородное происхождение, которое, увы, доказано не было. Он даже изменил имя, чтобы подтвердить несуществующую родословную. В августе 1923 года Луи Картье официально стал «Луи Картье Де Ла Бутиер, барон де Сен-Рене».
Свадьба состоялась в Венгрии в январе 1924 года. Мать Жаклин была тяжело больна, поэтому супруги Алмаши решили, что это будет небольшое и скромное мероприятие, и Луи, который уже пережил спектакль в роли жениха на одной большой публичной свадьбе, был более чем счастлив согласиться. Только через несколько месяцев французские газеты узнали об этом, запоздало сообщив летом, что графиня Алмаши вышла замуж за «мсье Л-Ж Картье, кавалера ордена Почетного легиона». Интересно, что в статье не был использован его новый титул «барон де Сен-Рене». Это еще больше укрепило его репутацию, подчеркнув престижную награду «Почетный легион», которую он получил в 1923 году за вклад в ювелирную индустрию. Брак, как сообщалось в статье, держался в строжайшей тайне из-за недавней семейной утраты (мать Жаклин умерла в мае того же года).