Луи-изобретатель не боялся создавать, а затем уничтожать изделия, ибо мечтал оставить свой след в мире ювелирных украшений и искусства. Боролся за то, чтобы занять центральное место на выставке десятилетия. Работа с самыми искусными дизайнерами и мастерами и создание вещей, которые никогда не будут проданы, возможно, могла повредить бизнесу Cartier, но Луи был движим чем-то более сильным, чем желание заработать. С тех пор как шестнадцатилетним мальчиком он посетил Всемирную выставку 1891 года, когда была открыта Эйфелева башня, он мечтал оказаться среди ведущих ювелиров. Пришло его время.
В середине сентября 1925 года, только что вернувшись из Сан-Себастьяна, Луи и Жаки устроили большой ужин в Париже. Почетными гостями были Пьер и Эльма, которые приехали сюда на лето и должны были вернуться в Нью-Йорк на этой неделе. Они были счастливы, не в последнюю очередь потому, что Жаки была на седьмом месяце беременности, и Луи надеялся, что наследник Картье уже в пути.
Экспозицию, которая близилась к завершению, посетили 16 миллионов человек. Это была реклама огромного масштаба. Бесчисленные художники показали, что можно сделать, не опираясь на греко-римскую традицию, и хотя термин «ар-деко» еще не использовался, родился новый стиль. В последующие годы вариации искусства и дизайна, представленные на выставке, будут распространяться по всему миру, от небоскребов Нью-Йорка до океанских лайнеров, пересекающих Атлантику.
В творческом отношении стенд Cartier представлял собой, пожалуй, вершину карьеры Луи и был одной из самых впечатляющих ювелирных коллекций, показанных на выставке. Поскольку Луи был членом жюри, Cartier было запрещено участвовать в конкурсе на получение наград. Критики, однако, высоко оценили новизну Cartier с точки зрения дизайна и технического совершенства. Барон де Мейер, главный фотограф Harper’s Bazaar в Париже, говорил о потрясающей оригинальности и «опасном» сочетании цветов, в то время как Фуке хвалил «тонкий вкус мсье Луи». «Братья Картье, – объявил он, – без сомнения, были одними из самых высококлассных ювелиров, которые сделали больше всего для возрождения ювелирной техники». Луи достиг всего, к чему стремился.
И все же его восторг от признания был смешан с беспокойством. Братьям было приятно собраться вместе в Париже на выставку, но все они заметили, каким слабым стал их отец. Зрение Альфреда настолько потускнело, что он едва мог видеть новые творения своего старшего сына. Его обычная решимость сменилась усталостью и смирением. Восьмидесятичетырехлетний старик поблагодарил свою семью за заботу и регулярные посылки с различными новомодными лекарствами, но рассудил, что это бессмысленно: «Моя главная болезнь – старость… Я прошу продолжения только до тех пор, пока это будет угодно милостивому Господу». Это не заняло много времени. 15 октября 1925 года, за две недели до окончания семимесячной выставки, Альфред, обожаемый патриарх семейства Картье, скончался.
6
Мой Картье – Нью-Йорк:
середина 1920-х
Пьер узнал о смерти отца из телеграммы. Новость его потрясла. Как и братья, он обожал и восхищался Альфредом, и это чувство было взаимным. «Поцелуй [свою семью] за меня и сохрани нежные объятия твоего отца для себя», – такова была обычная подпись на его многочисленных письмах. Его уход оставил огромную пустоту.
Сколько Пьер себя помнил, Альфред был осью, вокруг которой вращалась семейная фирма Cartier. Хотя он «ушел на пенсию», чтобы дать своим трем сыновьям место в бизнесе, на него всегда можно было положиться как на беспристрастного посредника и твердую опытную руку перед лицом трудных решений. Когда он был жестким, как в случае с первым браком Луи, или учил сыновей трудовой этике – неизменно принимал интересы фирмы и семьи близко к сердцу. Альфред научил детей гораздо большему, чем ремесло: разжег честолюбие, воспитал любовь к семье, привил свою страсть к работе. «Еще несколько месяцев назад, – писали газеты в день его похорон, – господин Картье… никогда не пропускал ни одного рабочего дня в своей конторе на Рю де ла Пэ».
Пьер не успел вернуться в Париж из Нью-Йорка к похоронам, но прочел в газетах, что церковь Сент-Оноре д’Эйлау, церковь, которую он так хорошо знал по воскресным мессам, была переполнена «личностями из мира высокой моды и промышленности». Луи и Жак были среди скорбящих вместе с женами. После службы похоронная процессия прошла девять километров до кладбища Пер-Лашез – лабиринта надгробий и растительности, простиравшегося на 106 акров. Именно здесь отец Альфреда пятьдесят лет назад начал строить склеп Картье для своей трехлетней внучки, и именно здесь были похоронены Луи-Франсуа и его отец, Пьер Картье. Теперь к ним присоединился Альфред. Пьер заказал простую каменную мемориальную доску из нью-йоркского филиала Cartier, основателем которого был его отец. Луи и Жак прислали аналогичные таблички из Парижа и Лондона, на каждой было написано посвящение от le personnel – от персонала. Над словами, растянувшись в верхнем левом углу, был вырезан трехмерный лист папоротника, напомнивший о бриллиантовых и платиновых украшениях из листьев папоротника, отметивших появление «стиля Cartier» двадцать пять лет назад.
Уход отца заставит братьев создать новый склеп Картье – с местом для всех членов семьи. Участок будет не на Пер-Лашез, а на небольшом версальском кладбище де Гонар. Жак, посетивший кладбище с женой (там находился фамильный склеп семьи Харджес), предложил это место братьям, и они согласились. Как только право построить мавзолей в северо-восточном его углу было получено, Луи вместе с архитектором начал работу над планом. Он был прирожденным дизайнером, его таланты простирались дальше ювелирных украшений: двухэтажный монумент стал произведением искусства. Новое семейное пристанище было готово только через два года после смерти Альфреда. Из склепа Картье в Пер-Лашез должны были вывезти три гроба: деда братьев Луи-Франсуа, их матери Алисы и отца Альфреда.
Через месяц после известия о кончине отца Пьер получил еще одну телеграмму. На этот раз – с радостной вестью. Луи и Жаки объявили о рождении долгожданного сына Клода Картье. Альфред был бы доволен, семья ликовала: наконец появился наследник парижской ветви фирмы. В свои пятьдесят Луи, конечно, не был молодым отцом, зато теперь у него было время. Два десятилетия назад он стремился к величию, ныне достиг его и был на пороге отставки. Пьер же, не имевший наследника, полностью посвятил себя бизнесу. Америка процветала, и он не мог позволить себе расслабиться.
1920-е годы были эпохой драматических социальных и политических перемен в Америке. Впервые в истории страны больше американцев жили в городах, чем на фермах. В «позолоченном веке» конца XIX доминировали те немногие, кто зарабатывал состояния на строительстве железных дорог, кораблей и банков, такие семьи, как Асторы, Вандербильты, Морганы и Рамзи. Теперь их место в обществе будет оспариваться новой породой выскочек-магнатов в новых отраслях массового рынка, таких как кино, радио, химикаты и автомобили.
Отчасти это массовое благосостояние было вызвано сокращением американских налогов. В конце Первой мировой войны самая высокая ставка налога составляла 77 процентов. К 1928 году, при президентах Хардинге и Кулидже, она упала до 24 процентов. Безработица сократилась вдвое, совокупное богатство страны удвоилось. Это привело многих американцев в богатое, но незнакомое общество потребления. «Наша страна определенно стала страной мультимиллионеров», – сообщала одна из газет United Press. Новое состоятельное население не сдерживалось, когда дело доходило до расходов, и если они могли затмить своих соседей в этом процессе, тем лучше.
Хорас Элджин Додж был классическим примером. Родом из ниоткуда, он начинал механиком и женился на преподавательнице игры на фортепиано из Шотландии. В 1901 году, в возрасте тридцати трех лет, он и его брат основали автомобильную компанию Dodge, которая поставляла двигатели и запчасти автопроизводителям. Когда один из его клиентов, только начинавший свой бизнес в то время, не смог оплатить наличными свой счет на 10 000 долларов за запчасти для автомобилей, братья Додж приняли его предложение о миноритарной доле в его молодой компании. Этим человеком был Генри Форд. Пятнадцать лет спустя, после долгой юридической баталии, смекалистые рыжеволосые братья Додж продали свою долю в размере 10 000 долларов обратно Ford за 25 миллионов долларов (около $590 миллионов сегодня).
Хотя Додж стал мультимиллионером и приобрел сказочный особняк из красного песчаника на берегу озера Сен-Клер в фешенебельном районе Гросс-Пойнт неподалеку от Детройта, высшее общество по-прежнему смотрело на него свысока. Многие чувствовали, что с его грубыми и агрессивными вспышками он не научился поведению, подобающему состоятельному человеку. Но в 1920 году, к его большому удовольствию, двери, ранее закрытые для него, начали открываться, когда его дочь объявила о своей помолвке. Выйдя замуж за Джима Кромвеля, Дельфина Додж свяжет свою фамилию с именем своей новой свекрови, королевы общества Евы Стотсбери.
С тех пор как во время круиза во Францию Ева Стотсбери познакомилась с Эдвардом Стотсбери, известным как Нед или «самый богатый человек в банке Дж. П. Морган», она ни в чем не знала отказа. Ева была достаточно обеспечена и живя с первым мужем, Оливером Итоном Кромвелем, но Нед открыл ей глаза на совершенно новый уровень трат. Ее наряды и драгоценности подробно обсуждались в светских колонках – длинные шелковые платья, эффектная пурпурная оперная накидка с белым лисьим мехом на воротнике и манжетах, бриллианты стоимостью 500 000 долларов, подаренные Дж. Морганом, нити жемчуга и «самая красивая [тиара], когда-либо виденная в Метрополитен-опера».
И еще были дома. Построенный в 1919 году «Эль Мирасоль», дворец в колониальном испанском стиле, был самым большим поместьем в Палм-Бич, и даже включал зоопарк. Строительство «Уайтмарш-Холла» в Филадельфии, завершенное в 1921 году, заняло пять лет. Это была самая большая, самая экстравагантная резиденция, которую когда-либо видел город, со 147 комнатами и 45 ванными комнатами. В трех подвалах располагались пекарни, прачечные, портняжная мастерская, парикмахерская, гимнастический зал и кинотеатр. Только в садах требовался штат из семидесяти человек. Вечеринки в этом доме были легендой. Для их торжественного открытия, смело бросая вызов запретам, построили четыре бара по углам ротонды: один для коктейлей, один для виски, один для шампанского и один для любых других напитков на выбор. Оркестров было четыре: два сидячих и два перемещающихся. Нед Стотсбери даже сыграл на барабанах.
Однако несмотря на умение устраивать вечеринки, миссис Стотсбери не пользовалась популярностью. Высшее общество Филадельфии находило ее избалованной и напыщенной, без сомнения, отчасти завидуя тому, что их местный миллионер женился не на девушке из родного города. И все же, как позже признался ее сын Джим Кромвель, огромные траты были скорее идеей Неда.
«Хвастуном был отец, а не моя мать. Он принадлежал к поколению людей, которые хотят показать всему миру, насколько они важны… Его теория была такова: если у тебя есть деньги, выставляй их напоказ». Свадебный подарок Неда Еве состоял из сапфирового ожерелья стоимостью 100 000 долларов и «нитки жемчуга такой длины, что, если ее носить одной нитью, она доходила до пола».
Хорас Додж был впечатлен. Когда он и его жена посетили Стотсбери перед свадьбой детей, они «выпучили глаза» на дом и его великолепные интерьеры, но именно коллекция драгоценностей Евы добила Хораса. Анна Додж позднее наймет архитектора Стотсбери, чтобы преобразить дом, а Хорас был сосредоточен на том, чтобы затмить его прямо сегодня. Его зять позже расскажет историю поисков идеальных свадебных драгоценностей. Незадолго до свадьбы мистер Додж отвел своего будущего зятя в сторону. «Джим, – сказал он, – я беспокоюсь о маме». – «А что с ней?» – спросил Кромвель. «Ну, у мамы нет такого жемчуга, как у твоей матери. В церкви люди замечают такие вещи. Где твоя мать их покупает?» Кромвель назвал Cartier. «Никогда о нем не слышал, – сказал Додж. – Но запиши меня на прием к этому парню».
Кромвель устроил встречу: Пьер Картье, Хорас Додж и он. Картье, которого мистер Додж настойчиво называл мистером Карти, принес несколько подносов с жемчужными ожерельями. «Нет, нет, мистер Карти, – сказал мистер Додж. – Я хочу для мамы чего-то большего. Что-то, что будет соответствовать жемчугу миссис Стотсбери». Наконец Картье сказал: «Мсье Додж, у меня есть один очень хороший набор жемчуга. Он принадлежал императрице Екатерине». – «Никогда о ней не слышал, – сказал мистер Додж. – Но давайте посмотрим на него». Затем Картье достал великолепную нитку жемчуга размером с яйцо малиновки. «Вот так-то лучше, – сказал мистер Додж. – И сколько же?» – «Ах, мсье Додж, – сказал мсье Картье, – это ожерелье стоит миллион долларов». – «Я возьму его», – сказал Додж, выписывая чек на миллион.
Ожерелье, состоящее из пяти нитей 389 идеально подобранных натуральных жемчужин с эмалевой застежкой, изображающей русскую императрицу, и двумя бриллиантовыми альтернативными застежками, имело великолепное происхождение. Говорили, что когда-то им владела Екатерина Великая, русская императрица, известная своими роскошными коллекциями произведений искусства, редкостей и драгоценностей.
Излишне говорить, что жена Доджа Анна блистала в жемчугах императрицы на свадьбе своей дочери в следующем месяце перед тремя тысячами гостей и Детройтским симфоническим оркестром в полном составе. Как и надеялся Додж, знаменательный день его дочери помог привлечь внимание к его фамилии, и фотографии счастливой невесты украсили газеты. Студия Gaumont даже сняла немой фильм, сопровождаемый веселой музыкой, в котором большие толпы людей выстроились вдоль улиц вокруг пресвитерианской церкви на Джефферсон-авеню в Детройте, а невеста и ее подружки счастливо смеялись в семейном доме. Хорошо одетые гости прошлись в квик-степе по большому танцполу, оборудованному в саду Доджа, прежде чем попрощаться с женихом и невестой, отправляющимися в свадебное путешествие на своей яхте «Дельфина I».
Помимо прибыли от продажи, ожерелье Доджа принесло неожиданную известность Пьеру. Судебный процесс против Cartier попал в газеты в январе 1922 года благодаря двум известным египетским братьям – арт-дилерам, которые искали драгоценности. Братья Бенгиат были среди многих торговцев, которые после революции отправились в Россию, чтобы купить у Советов драгоценности бывшей империи. Их основной бизнес, однако, состоял в импорте редких восточных ковров, а не жемчуга, поэтому после покупки ожерелья они передали его Cartier в обмен на первоначальный взнос в размере 500 000 долларов и обещанную половину прибыли. Как только Картье продал ожерелье мистеру Доджу, они подали иск, утверждая, что их обсчитали.
Заявляя, что ожерелье было на самом деле продано за 1,5 миллиона, они потребовали несколько сотен тысяч долларов дополнительной прибыли от продажи. В конце концов вопрос был решен, когда распорядитель имущества Доджа заявил, что цена, которую заплатил его клиент, на самом деле составляла 825 000 долларов (около $8 миллионов сегодня). Это сыграло хорошую роль в общественном восприятии Cartier как уважаемого бизнеса, заботящегося о конфиденциальности клиента.
Увы, дни Хораса не были долгими. Он умер во время эпидемии гриппа 1920 года в возрасте пятидесяти двух лет. Анна жила до 103 лет. В 1970 году ее коллекция украшений оценивалась в 6 миллионов долларов, исключая ожерелье Екатерины Великой, которое было разобрано и поделено между потомками. В декабре 2008 года часть печально известного ожерелья, состоящего из 224 жемчужин и трех нитей из первоначальных пяти, всплыла на поверхность, когда была продана на аукционе Bonhams в Нью-Йорке за 600 000 долларов. Десять лет спустя, в 2018 году, эта часть колье появилась на аукционе Christie’s и была продана за 1,1 миллиона долларов.
Несмотря на успех сделки с Доджем, Пьер очень хотел изменить тот факт, что его клиент никогда не слышал о Cartier. Он стремился к тому, чтобы имя Cartier стало известно в Америке, и не только кучке избранных. Конечно, он рассчитывал на то, что будет продавать исторические ожерелья за миллион долларов гламурным наследницам, но также стремился добраться до покупателя среднего класса, ищущего простое обручальное кольцо или шикарную пару запонок.
После того как один из ведущих продавцов представил ему Эдварда Бернейса, Пьер в 1922 нанял его консультантом по маркетингу, чтобы узнать больше о таинственном искусстве связей с общественностью. Племянник Зигмунда Фрейда, американский иммигрант из Австрии Бернейс был известен как «отец пиара». Его корпоративные клиенты – General Electric, Procter & Gamble и American Tobacco Company. Он был пионером в использовании маркетинговой индустрией психологии и социальных наук для разработки кампаний по формированию общественного мнения. В своей книге 1928 года Бернейс задал несколько устрашающий вопрос: «Если мы понимаем механизм и мотивы группового разума, то разве невозможно управлять массами согласно нашей воле без их ведома? Недавняя практика пропаганды доказала, что это возможно, по крайней мере до определенного момента и в определенных пределах».
Когда Пьер впервые встретил 31-летнего Бернейса, тот был не опытен, но увлечен и полон идей. Партнерство оказалось очень плодотворным. Вместе они создали собственный комитет по маркетингу для Cartier New York, даже если циники предполагали, что это было сделано для создания «иллюзии, что решения мсье Картье принимаются демократическим путем». Каждую среду утром Пьер сидел во главе большого стола в окружении своих секретарей и начальников отделов. Каждый вопрос разбирался с предельной точностью.
Поначалу Пьер отверг идею журнальной рекламы, как это всегда делал Луи. Однако он с удовольствием отвечал на запросы таких журналов, как Vogue и Harper’s Bazaar, когда они просили изображения драгоценностей. Тот факт, что они считали Cartier законодателем хорошего вкуса, был признанием, которое Пьер стремился поощрять. Он почтительно отвечал на все их письма (отклоняя ли с сожалением их предложения по поводу рекламы или соглашаясь присылать им фотографии и данные для статей) и всегда подписывался одной и той же заключительной фразой из XIX века: «Я ваш покорный слуга».