Однако это не отменяет того факта, что Гарри встревожен за Гермиону сильнее, чем когда-либо.
— Недавно, — выключив воду, поворачивается к нему Джинни.
И она уже собирается рассказать ему о том самой встрече несколько дней назад, потому что из-за работы они с Гарри видятся только поздно вечером или рано утром и не каждый день, но тут за обеденным столом слышится звон приборов и звонкий детский визг.
— Лили! — строго, но в то же время встревоженно реагирует Джинни, обернувшись назад.
— Альбус! — тут же подключается Гарри, нахмурив брови, и старается понять, что там у них происходит.
Лили рассерженно выдыхает и наклоняется под стол за упавшей вилкой. Альбус молча копается в своей тарелке, не поднимая головы. Как бы там ни было, дети пытаются выглядеть так, словно у них ничего не происходит. Джинни знает, что Лили снова задирает брата.
— Лили, иди одеваться, если закончила с завтраком, — сдержанно произносит Джинни, понимая, что узнать о произошедшем можно только одним способом. — Мы скоро выезжаем.
Девчонка оставляет вилку на столе и, сдув со лба надоедливую рыжую прядь, встает с места.
— Ладно, — не спорит она и, оставив возле раковины свою тарелку с прибором, направляется наверх.
Просто она знает, что еще немного остается подождать. И она вот-вот увидит Джеймса. Стоит дочери скрыться на втором этаже, Джинни поджимает губы, оборачиваясь к Гарри.
— Про Гермиону потом расскажу, — обещает она.
— Договорились, — тут же соглашается он.
— Поговори с Альбусом, — просит Джинни.
— Именно этим и собираюсь заняться.
Оставив на щеке супруги поцелуй, Гарри направляется с чашкой кофе к обеденному столу, где, опустив вниз голову, копается в завтраке средний сын. Джинни смотрит на Альбуса и зачем-то бросает взгляд наверх лестницы, после чего качает головой и, взмахнув палочкой, отдает мытье посуды магии, а сама идет переодеваться.
Через несколько часов на платформу девять и три четверти прибывает Хогвартс-экспресс.
Только не все об этом помнят.
Гермиона в растрепанных и смешанных чувствах возвращается домой после встречи с Рольфом и разговором с Полумной. Словно выпав из реальности, она как-то рассеянно проводит вечер за книгой, сюжета которой даже не запоминает, после чего с тяжелым сердцем ложится спать.
Тем вечером она даже не выходит во двор, чтобы чем-то себя занять вне стен дома, потому что у нее просто не хватает на это сил. Гермионе кажется, что она теряет вкус к жизни совершенно. Жизнь становится для Гермионы — как для больного лихорадкой слишком яркий свет, режущий уставшие глаза.
Каждый день жизнь вокруг продолжает сверкать и обдавать ее своим светом. От этого Гермионе становится нестерпимо больно, потому что она больше не может ценить это сияние, как бы сильно ей этого ни хотелось.
Она словно видит потрясающий десерт от лучшего кондитера в мире, а тот по вкусу напоминает ей пергамент. Обыденные и приятные вещи уже не кажутся ей таковыми. Ее не радуют прежние занятия, ей претит собственная библиотека, ей не хочется играть на фортепиано. Ей ничего не хочется, кроме одного.
Чтобы Северус вернулся домой, и все стало так, как было раньше.
Слишком заоблачное желание, потому что она упускает из виду одну важную вещь.
Как раньше уже никогда не будет.
И она сама в глубине души это понимает.
С утра становится немного легче. Забыв про дни календаря совершенно, Гермиона не решается снова доводить Блейза звонками с просьбами выйти на работу, потому что она знает, что он ей ответит, и просто принимает новый день с равнодушием, когда понимается с постели.
— Я могу сделать фруктовый салат или болтунью, — предлагает Моди. — Что пожелаете, Гермиона…
Моди приходит в ее спальню почти сразу, как слышит, что она просыпается, желает доброго утра и тут же жалеет о собственных словах, решаясь спросить о завтраке. Теперь, когда Гермиона постоянно находится дома, Моди еще тяжелее видеть, как изводит себя голодом хозяйка.
Она почти ничего не ест, от всего отказывается и повторяет без конца, что не голодна, после чего снова заводит машину и отправляется по делам в неизвестном направлении. Моди не знает, ест ли что-нибудь Гермиона вне дома, но ей кажется, что нет.
Эльфийка почти с трепетом и искренней преданностью смотрит ей в глаза и воздает хвалу Мерлину, умоляя его о том, чтобы Гермиона сказала, что она будет завтракать.