— Я горжусь тобой, — целует ее Гермиона в висок, приобняв обеими руками, — и дорожу твоим доверием.
Чтобы не смущать ее окончательно, она захватывает свой пакет с платьем, и выходит с кухни, направляясь наверх. Жару выносить все сложнее, нужен душ, и как можно скорее. Дейзи открывает глаза, не контролируя легкую улыбку на губах. На душе теперь в разы спокойнее.
И лето начинает играть новыми красками.
Теперь Дейзи намного легче, ведь она знает, что в лице мамы у нее есть союзник. Они обе стараются эти последние две недели лета в команде держать Северуса подальше от возможной информации о романе единственной дочери с сыном Люпина.
У них получается.
Под конец месяца Гермиона почти с боем вырывает выходные в Министерстве, потому что хочет больше времени проводить с семьей. Однажды она даже срывается и рычит на Итана Забини, потому что этому отделу отдает приличную часть жизни, и имеет право на полноценный выходной, ведь ее дочь снова скоро уедет в школу.
Итан только глаза в удивлении распахивает и сдается: отпускает Гермиону на целых два дня домой без заявления на незапланированные выходные. Эти сорок восемь часов пролетают слишком незаметно, они покупают не все к учебному году, да и времени всей семьей проводят, как кажется Гермионе, слишком мало.
На фоне вечного ощущения упущенных возможностей Гермиона хуже спит, больше подвергается стрессу и чаще ест. Радует только одно: замечает она это за собой почти сразу.
— Мы опять ничего не успели, — суетится она, вихрем бегая по комнате, потому что снова опаздывает на работу. — Я совершенно перестала контролировать время!
Северус берет со стула черный приталенный пиджак и плавно направляется к супруге.
— Мы многое успели, Гермиона, — старается он ее успокоить. — Форму купили, мантию…
— Учебники не взяли, — молнией проносится мимо него Гермиона с шпилькой для волос, зажатой между зубами. — Тетради, канцелярские принадлежности…
Северус вздыхает и протягивает вперед пиджак. Гермиона подлетает к нему и просовывает поочередно обе руки, после чего вытаскивает отросшие волосы. Схватив туфли, она уже мчит к выходу из спальни.
— Я должна что-нибудь съесть, время еще есть, — мчит она к двери, хватаясь за ручку.
Северус без слов берет ее забытую сумку и медленно следует за ней. Гермиона становится крайне рассеянной в последние несколько недель, Министерство всю душу из нее вытрясает из-за квартальных отчетов, и на фоне этого девушка сильно подвергается стрессу.
Гермиона и спит плохо, и полностью в моменты интимной близости не может расслабиться, даже не заглядывает уже больше недели в библиотеку, а это вообще нонсенс.
Северус успокаивает ее, повторяя, что к концу сентября станет легче, но нельзя так себя изводить! Гермиона головой-то это понимает, но вот собственное тело контролировать совершенно не может.
— За сэндвич с беконом продала бы душу, — тянется Гермиона к сковороде, стоящей на плите.
Подняв крышку, она довольно и радостно присвистывает.
— И я ее продаю! — прищелкнув пальцами, сообщает она. — Так, а что тут еще есть?..
Заглянув в кастрюлю, стоящую рядом, Гермиона почти стонет от удовольствия. Эванжелина снова готовит свой фирменный гуляш из говядины с подливкой из гранатово-орехового соуса, и девушка почти почвы под ногами не чувствует, когда слышит невероятный аромат.
— Мерлин, — тянет она, с любовью глядя на очередной кулинарный шедевр эльфийки. — С утра такое есть нельзя, Гермиона, нельзя…
Она закусывает губу, глядя на манящее горячее блюдо и почти гипнотизируя его. Во рту слюна скапливается просто бешеная, ей почти физически сложно контролировать свой аппетит на фоне стресса, и на творог на завтрак, как раньше, она теперь плюет с Астрономической башни.
— Ладно, ложечку, только одну ложечку, — уговаривает она себя и тут же мчит к ящику со столовыми приборами.
Она не успевает его даже открыть, потому что резко поднимает взгляд перед собой. Гермиона чувствует аромат свежего хлеба из не до конца закрытой хлебницы. Она умоляюще закрывает лицо ладонями.
— Нет, — скулит она, — Моди, только не говори, что с утра ты сходила в лавку и…
Гермиона до последнего надеется, что собственный нос обманывает ее, но ошибается. Едва открыв крышку, она сетует еще громче, снова шлепая ладонями по лицу. Свежий белый хлеб с хрустящей корочкой и воздушным мякишем рушит все ее остатки самоконтроля.
Закатав рукава, Гермиона берет два огромных куска батона и, почти бегом добравшись до плиты, опускает их в кастрюлю с гуляшом.
— Ох, Мерлин, — вся захлебывается в слюне Гермиона и, закрыв глаза, делает смачный укус. — Боже мой, — бубнит она, запрокинув вверх голову.
Это самое, черт возьми, лучшее, что она когда-либо ест в своей жизни. Мерлин — свидетель. Лучше, что она ест! Она даже толком жевать не успевает, заталкивает гуляш с белым свежим хлебом в рот так, что даже по запястьям течет, но она совершенно не обращает на это внимания.