И он низвергся, словно град из острых дротов метких
На Иисуса. Дерзость их гналась за Ним, бессчастным,
Бросалась хищно ярость их, их клевета томила,
Как тяжкий гнет она Его всечасно истощала,
Их зависть, гнев, фальшивый пыл, что „ревностью“ зовется, –
Ревнивость хищная, – все, все, сражалось с Ним нещадно,
Их богохульственная желчь в Него метала глыбы.
Он, Врач, пришел к Своим больным, принес с Собой целенье,
Я ж побудил восстать больных, чтобы Врача низвергли.
Но нечувствителен Он был к жестоким обвиненьям.
И я прибегнул к клевете, я спрятался за нею,
Его-то я оклеветал и ложь свою умножил,
Но вижу: лжи моей цветок, увял, иссох, а дерзость
Увы, распознана моя, и словеса презренью
Мои навеки отданы. Но кров себе нашел я,
Укрывшись в двойственности слов, в двусмысленности речи.
Речей тенеты я к Нему направил фарисейских,
Я в силлогизмах уловить решил Его искусно,
Но труд мой долгий, словно пыль, в луче сверкнув, растаял,
Соломинкой, игрушкой он бессмысленной остался.
А Истина Его, как свет, распространилась всюду.
Атлета видел одного, могучего владыку,
Блистал он мастерством своим, велик в искусстве брани,
И даже Змий, что вне миров, его страшится силы.
Но ярость правит всей его наклонностью сокрытой,
Несдержан и разнуздан нрав, змеиному подобный.
Он смертоносными объят желаньями. Страшится,
Боится лихорадки он, горячечного бреда.
Но взял лекарством для себя отказ от исполненья
Священных заповедей он. И вот, его насмешка