«Мой дорогой, старинный, но вечно молодой друг, Давид Бурлюк!». Письма художников к Д.Д. Бурлюку: читать начало книги онлайн

Додичка, куда мы идём? Что творится с миром? Конец что ли это?

Будь я в Америке, мы бы с тобой отыгрались хоть на школе, на учениках, стуим же мы что-нибудь в наши 40 лет, ну хоть по 15 дол. стали бы торговать рисунки, акварели; но тут, в Европе, ты ни черта не сделаешь, все сволочи, бойкотируют русских, относятся унизительно, боятся конкуренции и занимаются доносами.

И потом – это цвет эмиграции, старая сволочь революционная мстит, тоже тут же околачивается и не едет в свой большевистский рай. Все, брат, бегут, плюют на свою, так её мать, «ЕСЕСЕССР…»! И произнести тошно это человеческое сооружение на божьей земле. И творить стало ненужно и страшно: в сердце лезут, в мозги, в карман, под одеяло. А мы-то, художники, чувствуем и страдаем больше других.

Бедные наши жёны! Бедные наши дети! Бедные наши сердца!

Была Америка (не говорю уже Россия), было Чили, и всё полетело, была слава, куча вещей, всё пошло прахом: долги за картины в Чили, Аргентине, Америке Сев., в Уругвае, в Европе – не платит никто, стало модно мошенничать, а самому шлют счета за всё и налоги… Голова кружится, из-под носа вынут у меня клочок земли, дом, кровью добытый, чтобы спрятаться от сволочи людской…

Вот, Додя, что у меня в душе. И всё время работаю, пытаюсь тут школу создать, если выйдет – напишу.

Радует только солнце, голуби, обезьяна, собачка, да ванна, да тёплая постель, да тихая мастерская, да садик. Но душа дрожит, и сердце обливается кровью.

Пиши почаще, друг старинный.

Привет Марии Никифоровне и детям

[приписка на последней странице письма:]

Знай, Додя, за каждые $ 50 буду рад и тебе обязан, не рассчитал и истратил всё на дом.

12. Ф. 372. К. 10. Ед. хр. 67. Л. 16−17

[10 января 1931]

Дорогой Додичка, с Новым годом тебя, Марию Никифоровну и обоих деток! Да со старым нашим счастьем!

Тебе послал, уж давно, пакет с фотографиями, просил помочь продать мои вещи новые и обещал прислать кучу акварелей, рисунков, да сделав их две дюжины, так сделал недурно, что всю коллекцию моя жена стащила и спрятала. Эти жёны! Они – умные, хоть тут тресни, а денег достань, да и работы воруют… – бедные мы художники.

Додя, я зол ужасно на тебя и на твоего покупателя, это никуда не годится, я не вижу денег; ну, пожалуйста, пошли же. Ведь знаешь это, так нехорошо тянуть. Найди ты покупателя и скажи ему, что стыдно. И ничего не пишешь, словно разлюбил старого товарища. Пожалуйста, прошу тебя, будь другом и найди Бринтона, я ему послал толстое письмо, кучу фотографий послал, а он скотина не отвечает. Это вы там все в Америке белены что ли объелись, можно ли такую панику разводить[184]?

Копаю землю, сажаю овощи, скоро буду голодать – это я-то, на старости! Эх, черти, скупердяи, ведь меня облапошили и в Южной Америке. Сгорели пять моих лучших картин из-за революции там, в доме министра Ojanarte[185] – сволочь какая, а я тут причём!

Додя, жду денег сюда, на Borisella, как можно скорей, нечем налоги платить. Будь другом.

Ну что ты? Как ты? Эх, горе нам всем. Целую и кланяюсь.

[на рекламной листовке школы Бориса Григорьева:]

Додя, чтобы с голоду не подохнуть, стал разводить здесь огороды и сволочь перепроизводскую – итак нас много, а тут ещё учи секретам людишек. Тебя нет со мной – жаль.

Фрагмент письма Б.Д. Григорьева от 10 января 1931 года, написанный на рекламной листовке его художественной школы

13. Ф. 372. К. 10. Ед. хр. 67. Л. 18−18 об.

[25 февраля 1931][186]

Дорогой Додичка, тебе писал уже о получении денег, наши письма разошлись. Сейчас же послал тебе 10 рисунков раскрашенных par colis postal[187], тому il y a une semaine[188]. Как я рад слышать, что имя Поливника[189] процветает. Вот милые люди, я им послал из Santiago мой чилийский каталог, получили ли они, спроси. А каталог Люксембургского музея, обещанный, я не послал Поливнику, ибо мне стало стыдно за то, что директор[190], маленький типик, которого я однажды осадил у меня на выставке, ибо он хотел задаром купить мою La misйre (потом проданную в Брюсселе чуть ли не королю), уже купленного моего Шаляпина взял да и выкинул, сволочь какая, а работу мою я и не знаю, где найти. Вот, что бывает в Париже…

Так значит, сын его галерею открыл?[191] Спроси его, не хочет ли он выставить у себя мою огромную «1920−1931», только я за пересылку не буду платить, упаковка уже есть хорошая.

На днях, когда моя жена уедет в Париж, я вышлю тебе в трубке несколько холстов последних, а то она не позволит отсылать, хорошая жена у меня, ценит меня. Без жён, брат, мы пропали бы, а с жёнами нельзя дела делать, все мешают. Впрочем, они правы по большей части.

Додя, милый, постарайся с деньгой, ей Богу, через месяц платить налог надо, положили на меня 14.000 fr., а денег прямо нет. Скажи ты покупателю, что я ему подарок вышлю, если всё сразу пришлёт поскорее, сейчас же вышлю ему мои книги, да в придачу ещё холст один. Есть же добрые люди на свете. Не погибать же большим художникам. Всё я ухлопал в свой домик, вот и без денег, увлёкся очень. А домик неплох, пять комнат, ванна, а лучше всего сад и вид на море.

Милый, как ты живёшь? Врёте вы с Бринтошкой про моих Рахманиновых: это не спящие, а творящие, за работой, надо видеть оригиналы, больше натуры, очень сильно. Рахманинов мне сам пишет из Америки, что «предпринял первые шаги» для их продажи. Ну и времена настали! Додичка, пиши почаще! Написал огромную вещь: а Gandi (индусy)[192].

Обнимаю тебя, жену, детей

14. Ф. 372. К. 10. Ед. хр. 67. Л. 20−20 об.

[3 марта 1931]

[184] Григорьев имеет в виду панику на финансовом рынке в связи с крахом Банка Соединённых Штатов в декабре 1930 г.

[185] Так в тексте. Личность не установлена.

[186] Письмо написано на рекламной листовке школы Б. Григорьева.

[187] Почтой (франц.).

[188] Неделю назад (франц.).

[189] Исидор Поливник (1882−1957), амер. бизнесмен, занимался строительством. В 1927 г. Григорьев исполнил его портрет (частн. собр).

[190] Имеется в виду Шарль Массон (1858−1931), главный хранитель Люксембургского музея в Париже и автор каталога коллекции музея (1927).

[191] Ср. запись Д. Бурлюка от 23 января 1932 г.: «Поливник за восемь гуашей Григорьева дает 125 дол., за картину не дает и ста» (Color and Rhyme. 1966. № 60. С. 12).

[192] То есть «посвящается М. Ганди». Речь идёт о полотне «Индия идёт. Рамаяна» (проходила на аукционе Сотбис в Лондоне 1 дек. 2015 г., лот 107).