«Мой дорогой, старинный, но вечно молодой друг, Давид Бурлюк!». Письма художников к Д.Д. Бурлюку: читать начало книги онлайн

Обнимаю тебя, твою жену и детей, бедные мы художники.

6. Ф. 372. К. 10. Ед. хр. 67. Л. 9−10 об. [7 июня 1930]

Дорогой Додя, только что вернулся в Cagnes и не узнал своего сада. За шесть недель моего пребывания, горемыканья в Париже, здесь так всё изменилось: что посеешь – то пожнешь; вот всё и выросло: редиска с кулак, голуби умножились, собачки и обезьяна выказали отменную радость и ласку, чего уж вовсе не встречаешь больше в городе. И легла тень через весь сад от дубов и прочих зарослей. Вернулся я раненый в самое сердце и в карман… израсходовал много денег, но почти ничего не продал с большой моей выставки[168]. Париж совершенно издыхает, ничего ещё живут кокотки во всех областях, но художники мрут, как мошки. И слава тебе, тетереву, мохнатые ножки![169] Так и надо, должно быть.

Борис Григорьев с обезьянкой Виски на вилле Borisella. После возвращения из Южной Америки. Около 1929

В книге, у меня на выставке, в которой расписываются посетители, я увидел твою фамилию: Давид Бурлюк, очень похоже на твою подпись. Я подумал: едет в кошонерию[170] и боится прийти на 100 rue de la Tour, ко мне; подумал, и стало тебя жаль. И себя стало жалко – вот и Бурлюк изменил, разлюбил, и всё из-за разной сволочи, кто добивается нашей розни, кто травит всё, что честно, даровито и значительно. А ты вон где, в Америке всё живёшь, да ещё картины мои продаёшь. Ну, спасибо, а я и забыл про них. Тебе я всегда пришлю для продажи свои вещи, рад, что это дело может тебе дать заработок, да и мне тоже приятно получить денег в такое трудное время. Не охота мне самому ехать в Америку, лучше бы прислал всё, что имею, а вы там, как хотите – выставляйте или просто продавайте. Напиши-ка мне об этом, как ты смотришь на эту осень. А если найдётся какая галерея, то может и сам приеду. Всё Чили привезу (40 гуашей) и холстов штук сорок. Живопись настоящая, ахнешь, когда увидишь.

Додя, давай деньги делать вместе, зацепи кого-нибудь в Америке для меня и моей выставки, 30% я тебе охотно дам с тех вещей, что сам продашь, а за помощь обещаю 10% с чистой прибыли. Хочешь, всё тебе пришлю и сам не поеду? Только обдумай хорошенько, чтобы нам с тобой не платить дорогу. Картины в рамах (Louis XV), хороший ра зум ный капитал затратил, рамы подъёмно здорово сделаны.

Если захочешь, можешь смело говорить обо мне сейчас как о первом художнике, себя не считая, конечно. По-моему, я всех сейчас убил в живописи, отсюда у меня столько врагов, завистников, и меня начали травить… Началось, и кончиться может плохо для меня, человека неделового. Меня всегда выручало что-то, но ведь не может же всё это продолжаться всегда. Бринтон мне больше не пишет, забыл, каналья, большевизанствует, ну а я в этом ничего не понимаю. Нельзя ли полегче напирать с этим большевизмом, надобно и охота отдохнуть от модничанья всякого.

Скажу правду, по Америке я скучаю, и как раз по северной, приехал бы, если надо будет по делу. А что Рерих, как он ко мне относится? Я с ним был всегда хорош и всегда его защищаю перед лицом врагов, а у него их немало. Кланяйся ему и скажи, что люблю его, ценю и уважаю. Где будешь летом? Как получу от тебя ответ, тот или иной, могу сделать тебе хоть в трубке 10 холстов. Пиши толком и не будь со мной дипломатом.

А жене и детям передай мой привет, а также и ото всей моей семьи.

Додя, вот ещё одно дело. Попытайся продать моего Максима Горького[171]. За $ 5000. Получишь от меня $ 1000 сразу. Вещь эта очень популярна, была напечатана около 18.000.000 раз, во всех газетах и журналах мира. Эту вещь можно продать хорошо большевикам, или вернее – большевизанам в Америке. Платят же за разную дрянь всяких Золоагов[172] по $ 20.000, а тут вещь прославленная, да ещё Горький! В Аргентине мне давали за Горького 7.000 песо, т.е. 70.000 fr, около $ 3000. Но я не продал.

Попытайся, Додя.

Напиши мне поподробнее о своих делах, как живёшь, что и как пишешь, куда летом поедешь.

Тв. Борис

Может издателя найдёшь для моих чилийских акварелей, всего 40 штук: (Чили) или «В стране Мичмалонко и Гаопеликана». Вещи очень красивые.

[приписка на последней странице письма:]

Денег пока не получил и буду им рад, когда – это всё равно, чем скорее, тем лучше. Спасибо тебе.

7. Ф. 372. К. 24. Ед. хр. 32. Л. 3−3 об.

[13 июня 1930]

Дорогой Додичка, спасибо за $ 100, получил в самом Cagnes. Но на будущее лучше, если будешь пересылать на мой банк, где у меня текущий счёт постоянный уже много лет. Это Bankers Trust Company, Place Vendфme, 3, Paris. В New-York’е этот банк находится на углу Madison Ave и 57th st. Таким образом, где бы я не находился, деньги всегда будут на месте.

Ну, спасибо, молодец ты. Хочу послать тебе несколько моих последних работ, но не знаю, где ты будешь летом. Пока не напишешь о себе, не пошлю, а когда скажешь, что надо посылать и куда, то сейчас же вышлю холсты в трубке, а ты уже наколотишь на подрамки сам; иначе дорого будет стоить и долго.

Получил ли ты моё приглашение из Парижа на выставку? Париж совсем сдал, занимается подделками, торгует гаденько и мелко, словом, умирает смертью сифилитика… Скоро все погибнут в этом городе. Счастлив тот, кто далеко. Я счастлив у себя на Borisella, копаю землю, сажаю огород и опять взялся за большие русские вещи в 5−6 метров. Пишу огромную обличительную картину на тему Visages du Monde[173], или «Чепуха»; войдут сюда все!

Первая страница письма Б.Д. Григорьева к Д.Д. Бурлюку от 13 июня 1930 года с чеками о переводах денежных сумм Григорьеву за проданные работы

Максим Горький и Борис Григорьев с портретом писателя до того, как холст был натянут на подрамник. Капри, 1926

На фотографии автограф Горького: Борису Григорьеву, преклоняюсь пред его талантом. М. Горький. Capri

Хотелось бы эти вещи показать в Америке, нет ли галереи какой для меня на ноябрь? Узнай, если не лень. Платить ничего не хочу, ну а 30−40% дам купцу с продажи. Писал тебе о Горьком, если продашь, заработаем вместе, вещь знаменитая, 18.000.000 раз была напечатана во всех газетах и журналах мира.

Напиши побольше о себе, что пишешь, как живёшь, какие новости в Америке. Я очень скучаю и по тебе, и по New-York’у. Ну, ещё увидимся. Привет всему дому твоему, Марии Никифоровне особо.

8. Ф. 372. К. 24. Ед. хр. 32. Л. 8−8 об.

[13 июля 1930]

Додичка, как рад я, что ты написал мне толковое письмо. Сразу всё ясно, вижу тебя, Судейкина, Бринтошку, Маневича и твоих всех знакомых. Радуюсь за тебя, что живёшь у моря и проводишь в жизнь твои художественные замыслы[174]. Я очень тебя люблю и твою человеческую скромность, и твои художественные несуразности, впрочем, всегда талантливые. Относительно Судейкинской «Голубой розы» – скучно. Знаешь ли ты, что в Чили меня прозвали в парламенте (депутат Edwards[175]) rosa azul, это как раз значит «голубая роза». На эту тему только провинциал и может размышлять. Как всё старо и скучно! Живопись, братец, это такая штука! Только в Париже она жива ещё. И ты поразишься, когда увидишь новое и моё, и других парижан. Судейкин, небось, невольно расплачется от зависти.

[168] Речь идёт о выставке в галерее В. Гиршмана на рю Сент-Оноре в Париже, проходившей под названием «В стране Мичмалонко и Гаопеликана».

[169] Григорьев имеет в виду народную пословицу «Слава тебе, тетерев, что ноги мохнаты!»

[170] От cochonnerie (франц.) – дрянь, мусор.

[171] Речь идёт о портрете М. Горького (1926, Москва, Музей-квартира М. Горького).

[172] Игнасио Сулоага (1870−1945), испанский художник, его яркая декоративная живопись пользовалась огромной популярностью.

[173] Лики мира (франц.).

[174] Лето Бурлюки провели в Новой Англии, на побережье Атлантического океана.

[175] Альберто Эдвардс (1874−1932), чилийский политик. Во время своего пребывания в Чили Григорьев исполнил несколько портретов по заказам представителей этой влиятельной в стране семьи.