«Мой дорогой, старинный, но вечно молодой друг, Давид Бурлюк!». Письма художников к Д.Д. Бурлюку: читать начало книги онлайн

Я страстно хочу приехать в New-York к ноябрю. Я очень люблю N-Y, я там жил в полном смысле этого слова. Я обожаю американок. Давай сговоримся, как быть с поездкой. Найди ты мне мастерскую, не дороже $ 100, в месте, поближе к центру.

Ты всё знаешь, а я многое забыл. Приеду на 3−4−5 месяцев и выставку устрою. Привезу Visages du Monde – «Лики мира». Это огромный складень на дереве, семь раз складывается, вроде ширмы, высота 2 1/2 метра, в длину 4 1/2. Штучка гениальная, там все, кого я писал, продолжение «Ликов России», но живописнее и злее. Опять прославлюсь, знаю, но будут все рычать и злиться. Холстов у меня много. Всё это привезу сам. Подбей Бринтона, я ему и сам напишу тоже. Не могу, как тянет в N-Y. Там и снежок, и флирт, и поголодать не грешно.

Расплатился я с долгами, построил много нового, хороший дом и сад, всё на месте и прочно, но вот затронул последние 100.000 fr. и делается страшно. Европа гниёт вовсе, никаких ни у кого нет продаж и всё врут эти Маневичи, кому тут надо всякие чужие, когда гении мрут, как мошки. Крышка Европе и художникам в первую голову. Верно, говорю тебе. Неужели в Америке кто-нибудь что-нибудь продаёт и покупает? Верю я в эту Америку, там ещё есть богатые люди, да и небогатые всё же на людей похожи – вместо сотни хоть гривенник дадут.

Сам вот пишешь, чтоб посылал тебе мои работы. Что-нибудь пришлю.

9. Ф. 372. К. 24. Ед. хр. 32. Л. 10−10 об.

[11 октября 1930]

Додичка, прости, что давно не писал тебе, заканчивал свою большую работу: «1920−1931». Послал её в Salon d’Automne. Услышишь, будут браниться. Ну а потом меня вызвал к себе в Clairefontaine[176] наш замечательнейший С.В. Рахманинов. Я жил у него, гулял целыми километрами по парку (совсем русскому, с прудами и берёзами) и работал над его портретами, которых сделал целых три[177] – очень удачно.

Моя Borisella меня тянет снова к себе, но чтобы там жить и спокойно работать, надо много денег. Вот почему торчу в Париже. Всё ещё думаю о том, что надо бы съездить в New-York, работ у меня – масса, одних чилийских больше сорока. Но страшно тратить последние деньги на это путешествие. Неужто так плохо в Америке?

Здесь – хуже нельзя. А деньги пришлёшь? Попытайся, а я что могу для тебя тоже сделаю. В рассрочку продавать неплохо, но с условием, если платят аккуратно, иначе пахнет Уругваем, там мне должны около $ 2.000, и не вижу денег.

Ах, Додя, так и помрём без удовлетворения всякого. А жить хочется. Какие бывают девчоночки, а без денег очень недоступны.

Рад за тебя, что поработал, ты прямо гений, когда захочешь, но брось, Додя, ломаться; сейчас это делают только <зачёркнуто> – они победили, они могут всё, ну а мы только тем и больше их, что гении рядом с ними в искусстве.

Борис Григорьев.

Портрет композитора Сергея Рахманинова. 1930

Подумай, Рахманинов, а он так скромен, как дитя. Искусство таких любит, да и мир человеческий тоже.

У меня страшно болит душа, как перед страшной болезнью, наверно, скоро помру.

Обнимаю тебя и шлю привет Марии Никифоровне и твоим деткам.

10. Ф. 372. К. 24. Ед. хр. 32. Л. 13−13 об.

[8 декабря 1930]

Спасибо, Додя, за $ 35, получил.

Понимаю, всё понимаю – время, нельзя хуже. А здесь-то, в Париже? Думаю, конец всем художникам настаёт.

Мечтаю ещё разик приехать в N-Y, но если б это было возможно! Неужели ничего не продаётся? А у меня много хороших вещей. Пишу Бринтону. Ты спроси его, есть ли резон для моей выставки? Если он скажет, что нет, организуй сам мою выставку, что хочешь и как хочешь, лучше среди евреев, это, братец, единственная нация, которая ещё любит и ценит искусство. Пусть купят хоть дёшево, не погибать же мне вместе с другими, ведь я не как все другие…

Большая моя штука: «1930−1931» в Салоне Осеннем делает шум, толпа всё время перед ней стоит, об этом газеты не говорят, конечно. Ведь меня оценили на этот раз все поголовно. Штука на дереве, семь раз складывается, размеры: 4Ѕ × 2Ѕ метров. Вот бы устроить или в музей, или в частный дом. Согласен в рассрочку продать эту и ширму, и картину, и фреску современную. Заработаем, Додичка, а ты меня там прорекламируй.

Всё хочется самому попасть в N-Y, потому тебе не посылаю до сих пор ничего. Денег у меня очень мало. Едва на дорогу и обратно.

Жутко, друг, становится. Здесь, в деревне, тоже не проживешь без денег. Напиши мне тотчас. Можешь, если захочешь, хорошо засунуть мои портреты Рахманинова, покажи Steinway[179].

Ну, пока. Кланяюсь Марии Никифоровне, сыновьям.

[приписка на последней странице письма:]

Да, ты подбей евреев на дело со мной, они найдут деньги, а я им заплачу хоть 60%, шестьдесят процентов.

Работы: 30 гуашей (Чили), 30 холстов, «1930−1931» (chef-d’oeuvre de Boris Grigoriev[180]) etc[181]… Подумай, какой товар, за пересылку его я не могу платить, зато и даю 60%. Б.

11. Ф. 372. К. 10. Ед. хр. 67. Л. 13−14 об.

[16 декабря 1930][182]

Дорогой Додичка, тебе отправил я большой пакет со вложением фотографий с «1920–1931» и с Рахманиновым. Вот, постарайся передать, залезь к Steinway, он скупает портреты с Рахманиновым – вещи очень удачные. А большую (ширма, семь раз складывается, на дереве, есть и ящик к ней, и рамка, как для картины) ты можешь славить, как хочешь, и не преувеличишь, ибо она стала знаменитой в Париже в «Осеннем салоне», много писалось и ещё больше думалось, говорилось. Бринтону также послал фотографию. Валите оба, ведь заплачу я вам, честное слово, хоть половину, цена была в Салоне 150.000 fr., $ 6.000, ну продайте как чудо живописи, хоть за 4.000, ну за 3.000, деньги надо мне, не охота помирать вместе со спекулянтами и банками.

Видишь, друг, ведь работаю, из кожи лезу, чудеса творю, а денег нет, а жить в деревне без заработка немыслимо с семьёй. Приготавливаю для тебя акварели, рисунки, холсты – посмотришь работы, – чтобы ты мог в N-Y. продавать честным людям по $ 15, 20 долларов и сразу получать деньги и посылать мне, как ты писал мне, так и вали, только не сделай так, что Boris Grigoriev – maоtre[183], упал с высоты в дешёвку, скажи, что вещи твои, а не мои. Дружище, вместе заработаем, если пишешь, что ты можешь подработать на продаже моих вещей, то я счастлив дважды и за тебя, за себя; ведь сволочи наши торговцы, они нам платят совсем мало, а сами наживаются. Я сам никому не уступаю, ну а ты можешь среди честных евреев, учёных и докторов продавать так, что богачи и не узнают про нас ничего худого.

[176] Вилла Рахманинова находилась в местечке Клэрфонтен-ан-Ивлин около Рамбуйе.

[177] Два портрета находятся в в Российском национальном музее музыки в Москве, один – в частн. собр.

[179] Уильям Ричард Стейнвей (1881−1960), председатель правления фирмы Steinway & Sons.

[180] Шедевр Бориса Григорьева (франц.).

[181] И так далее (лат.).

[182] Письмо фрагментарно опубликовано Р.Н. Антиповой (Наше наследие. 1990, № 4. С. 49, 51).

[183] Мастер (франц.).