В поисках социалистического Эльдорадо: североамериканские финны в Советской Карелии 1930-х годов: читать начало книги онлайн

В течение первой половины 1920-х гг. использование финского языка в делопроизводстве и образовании ограничивалось преимущественно северными уездами Карелии, где местное население говорило на диалекте, наиболее близком литературному финскому языку. В южной (Олонецкой) Карелии доминирующим письменным языком оставался русский. С середины 1920-х гг. финский язык получил большее распространение благодаря политике коре-низации, проводившейся во всех национальных регионах СССР. Эта политика, сформулированная на XII съезде РКП(б) в 1923 г., по замыслу советского руководства должна была помочь народам СССР преодолеть сложившееся де-факто неравноправное положение их языков по отношению к русскому, продолжавшему доминировать в официальной и культурной сфере во многих национальных регионах. Одним из основных принципов политики коренизации было пропорциональное представительство местных национальностей в партийных и советских органах. Другим стало более активное использование языков титульных национальностей в управлении и образовании. Основной посыл этой политики был озвучен Сталиным, в то время наркомом по делам национальностей: «Для того чтобы Советская власть стала и для инонационального крестьянства родной, – необходимо, чтобы она была понятна для него, чтобы она функционировала на родном языке, чтобы школы и органы власти строились из людей местных, знающих язык, нравы, обычаи, быт нерусских национальностей»[452]. Посредством этих уступок в сфере языка, культуры и управленческих кадров советское руководство надеялось окончательно устранить проблему местного сепаратизма и создать новые и лояльные национальные элиты.

В КАССР эта политика получила название карелизации, однако в действительности она заключалась в интенсивной экспансии финского языка, особенно в образовании, и дальнейшем продвижении финнов (за счет карелов) в официальной иерархии. Финский язык стал основным языком образования в большинстве школ в карельских районах. Так, в 1929/1930 учебном году из 250 школ в районах с преимущественно карельским, вепсским или финским населением преподавание в 191 школе осуществлялось на финском и в 59 – на русском. На карельском или вепсском обучения не велось, хотя они могли использоваться для устного общения между учителем и учениками. В шести пограничных районах КАССР, где карелы составляли от 80 до 90 % населения, финский был языком обучения во всех школах[453]. Эта ситуация отражалась в системе подготовки учителей: в 1920 г. в Петрозаводске был основан финский педтехникум в дополнение к уже существовавшим курсам подготовки русскоязычных «красных учителей». Он просуществовал в течение всех 1920-х и первой половины 1930-х гг.[454] В то же время не предпринималось никаких попыток начать подготовку карелоязычных учителей.

Реакция местного населения на эту политику была неоднозначной. Если в северных районах обучение на финском не встречало серьезных возражений, в южной Карелии, где были наиболее существенные различия между местными диалектами и литературным финским языком, большинство карелов предпочитали русский в качестве языка обучения для своих детей[455]. Осуществление последовательной языковой политики в школе осложняли и практические трудности: так, во второй половине 1920-х гг. в более чем половине начальных школ в карельских районах первоклассники начинали учиться на местном диалекте, и обучение переходило на один из двух официальных языков лишь постепенно в течение учебного года[456]. Возможность выбора между русским и финским для обучения в школе, а также использование диалектов карельского языка для устного общения в школе, органах госуправления и судах на некоторое время смягчило оппозицию насаждению финского языка.

Этот статус-кво устраивал финское руководство Советской Карелии до тех пор, пока никто не ставил под сомнение положение финского языка как второго официального языка республики. Ситуация изменилась в конце 1920-х гг., когда советское руководство провозгласило курс на ускоренное развитие языков национальных меньшинств. Вопрос о создании единого литературного карельского языка снова встал на повестке дня. Реакцией финского руководства Карелии стал переход от гибкой языковой политии, зафиксированной в понятии карело-финского языка, к более бескомпромиссной позиции, сформулированной карельском обкомом ВКП(б) в августе 1929 г. Карелы больше не могли свободно выбирать между русским и финским в качестве языка образования для своих детей; вместо этого финский провозглашался единственным письменным языком карельской культуры[457]. Такое радикальное изменение языковой политики в пользу ускоренной и даже принудительной феннизации карелов стало реакцией красных финнов на возобновившуюся дискуссию о необходимости создания письменного карельского языка. На рубеже 1920-1930-х гг. ряд финно-угорских народов СССР получили письменность. Среди них были и тверские карелы – этническая подгруппа карелов, проживающих на тот момент в Московской области, для которых в 1930 г. была разработана собственная система письменности. Введение письменности для тверских карелов поставило под сомнение использование финского языка в качестве литературного в Советской Карелии и спровоцировало «лингвистическую войну» между финскими политиммигрантами и сторонниками карельской письмености. Наиболее активным и влиятельным защитником прав карелов на собственный письменый язык был профессор Дмитрий Владимирович Бубрих из Ленинградского государственного университета. Видный последователь Н. Я. Марра[458] и ведущий специалист советского финно-угроведения, в своей деятельности Бубрих активно использовал социолингвистический подход Марра, главный тезис которого заключался в том, что язык является частью общественной надстройки и, как следствие, отражает классовую природу того общества, где он бытует. Экстраполированный на карельскую почву, этот тезис означал, что язык «буржуазной Финляндии» не мог использоваться в качестве официального языка пролетарско-крестьянской Советской Карелии. Бубрих проводил жесткое разграничение между финским и карельским языками как языками соответственно эксплуатирующих и эксплуатируемых классов; одно из обвинений, которое он предъявлял сторонникам финского литературного языка, заключалось в их поддержке теории общего протоуральского языка, разработанной «фашиствующими» финскими лингвистами. Тем самым, утверждал Бубрих, красные финны играли на руку финским националистам, мечтавшим об объединении всех финно-угорских народов СССР в «Великую Финляндию»[459]. Его аргументы нашли поддержку у определенной части центрального советского руководства, и 25 апреля 1931 г. Президиум Совета национальностей ЦИК СССР подписал постановление, обязавшее правительство КАССР разработать карельскую письменность и перевести образование во всех национальных районах Карелии с финского на карельский язык[460].

Однако для красных финнов на кону стояло слишком многое, чтобы сдаться без боя. Им удалось убедить руководство ВКП(б) в том, что финский язык являлся революционизирующей силой в карельских районах, и в июне 1931 г. Политбюро ЦК ВКП(б) отменило декрет от 25 апреля, что позже подтвердил и Президиум ЦИК СССР[461]. Эта поддержка, предположительно, отразила стратегические планы советского руководства, рассчитывавшего на революционные преобразования в Финляндии, в случае которых финноязычные кадры из Карелии смогли бы быстро заполнить руководящие позиции в новой красной Финляндии. Закрепляя достигнутые успехи, осенью 1931 г. ЦИК КАССР принял очередное постановление, согласно которому финский язык вновь объявлялся основным языком обучения в национальных карельских районах[462]. Выступления сторонников карельской письменности подтолкнули красных финнов к ускореному решению языкового вопроса в образовании. Уже к 1932 г. 99,6 % школьников, указавших свою национальность как карельскую, учились на финском языке[463]. Аналогичная тенденция наблюдалась и в кампании по ликвидации безграмотности среди взрослого населения. Если в 1929 г. на финском языке обучались лишь 21 % карелов, посещавших школы ликбеза, то к 1932 г. эта цифра выросла до 70 %[464].

Эта история является хорошей иллюстрацией того, как в период раннего сталинизма многие политические изменения были результатом борьбы между разными группами, которые преследовали свои цели, искали союзников, стремились дискредитировать и устранить оппонентов, отстаивая свое понимание социалистического будущего. Высшее партийное руководство модерировало эту борьбу, оказывая поддержку тем группам, которые демонстрировали большую лояльность, чем оппоненты. В начале 1930-х гг. красные финны сумели убедить партийное руководство в том, что поддержки заслуживает именно их языковая и национальная политика. Однако негативная реакция карелов на насаждение финского языка привела к росту напряженности в отношениях между карельским руководством и обществом, и с 1933 г. центральные органы начали критиковать красных финнов за недоработки в культурной политике. Эта критика также сигнализировала о том, что период открытого диалога между партийным руководством и региональными элитами подходил к концу – процесс, завершившийся репрессиями 1937–1938 гг., которые окончательно перевели отношения между центром и периферией в СССР из политической в бюрократическую сферу. Ведь протесты против феннизации карелов были особенно сильны на рубеже 1920-1930-х гг., в то время как к середине 1930-х гг. этот вопрос отошел на второй план в условиях кризиса продовольственого и товарного снабжения. Однако именно культурная и языковая политика правительства КАССР стала поводом, который использовало советское руководство для смещения Гюллинга и других красных финнов с занимаемых ими руководящих позиций в 1935 г.

К середине 1930-х гг. пятнадцать лет культурных преобразований, запущенных красными финнами, радикально изменили карельский культурный ландшафт. Для красных финнов, небольшой группы политиммигрантов, которые в силу политической конъюнктуры оказались во главе гораздо более многочисленного, но при этом малограмотного карельского населения, язык и культурная политика были средствами для сохранения политической власти и привилегированного социального положения. Неудивительно, что правительство Советской Карелии инвестировало в культуру и образование больше, чем преобладающая часть советских регионов: например, в 1929 г. эти расходы составляли 12 % от бюджета КАССР, или в два раза больше, чем в среднем по СССР[465].

Преподаватели и сотрудники финского педтехникума, Петрозаводск, 1934 г. Автор съемки не установлен, из фондов Национального архива Республики Карелия

Другой важной частью этой политики была подготовка учителей на финском языке. Выше уже упоминалось, что в 1920 г. в Петрозаводске был открыт финский педтехникум, куда набирались студенты со всей Карелии. Преподавательский состав включал видных политиков и ученых из числа красных финнов, в том числе Хейно Раутио, директора техникума с 1921 по 1930 г., Лаури Летонмяки, бывшего члена сейма и уполномоченного по делам юстиции в недолго просуществовавшем революционном правительстве Финляндии, и Ханнеса Пулкинена, еще одного бывшего члена сейма. В 1930 г. в Ухте был открыт второй финский педтехникум, где готовились преимущественно учителя начальной школы[466]. Выпускники обоих техникумов вливались в ряды быстро растущей национальной интеллигенции Карелии, способствуя распространению финской культуры и грамотности в республике.

Здание финского педтехникума в Петрозаводске, 1930-е гг. Автор съемки не установлен, из фондов Национального архива Республики Карелия

Таким образом, в течение 1920-х и начале 1930-х гг. правительство Советской Карелии выстроило систему образования на всех уровнях – от начального до профессионального. В 1933 г. в республике функционировало более 500 школ (половина из них национальные), около пятнадцати техникумов, педагогический институт и Высшая коммунистическая сельскохозяйственная школа[467]. В 1931 г. в дополнение к системе учебных заведений появился Карельский исследовательский институт[468].

Карельский исследовательский институт, в создании которого непосредственное участие принимал председатель СНК КАССР Эдвард Гюллинг, начинался с восьми штатных сотрудников. Первоначально его исследовательская деятельность ограничивалась историей Финляндии и Карелии и финно-угорским языкознанием. Историко-революционную секцию возглавил Ээро Хаапалайнен, видный член финляндского рабочего движения, а этнографолингвистической секцией заведовал Виктор Сало, оставивший пионерские труды по карельскому и вепскому языкам и их диалектам[469].

Научные исследования, проводимые в Карельском исследовательском институте, имели и политическую составляющую. Призыв Сало к «очищению» финского языка от «буржуазных» форм был ответом на марристскую критику («язык как социальная надстройка») финского как языка, отражавшего капиталистический характер современной Финляндии, что – с точки зрения сторонников Марра – делало его непригодным для революционной Карелии. В противовес этой теории Сало и другие лингвисты из числа красных финнов утверждали, что в советском обществе освобожденного труда финский язык начинает отражать новый социальный базис и сам претерпевает революционные изменения[470]. Что касается исторических исследований сотрудников института, то во многих из них подчеркивались исторические связи и культурная и этническая общность между карельским и финским народами; тем самим они служили как альтернативный нарратив тем работам русскоязычных историков, где Карелия рассматривалась преимущественно в контексте формирования российской государственности[471].

Результаты языковой политики красных финнов были неоднозначными. С одной стороны, резко возрос уровень грамотности среди местного населения. В 1920 г. грамотными были лишь 24 % жителей Карелии, причем этот процент был существенно выше среди русскоязычных горожан и, соответственно, ниже для сельского карельского населения[472]. К 1933 г. уровень грамотности карелов возрос до 46 %, почти половина из них (48 %) владела финской грамотой или русской и финской одновременно[473]. Можно также утверждать, что распространение финской грамотности среди карелов замедлило их русификацию. С другой стороны, стремление красных финнов сформировать из карелов единую национальную общность приняло форму цивилизационной миссии, в ходе которой финский язык по сути безальтернативно насаждался среди карельского населения. Если на уровне риторики финское руководство Карелии придерживалось принципов социализма и интернационализма, то на уровне практики ради целей революционного преобразования карельского общества оно пришло к политике его феннизации – по крайней мере в культурной и языковой сфере. Этот процесс получил дополнительный импульс со стороны руководства ВКП(б), которое в этот период поддерживало распространение более «передовых» языков и культур среди «отсталых» народов ради их скорейшего социально-культурного развития – так, например, с 1932 по 1938 г. румынский язык был де-факто нормативным письменным языком среди молдавского населения СССР.

В своем исследовании советской национальной политики Терри Мартин предложил дополнить трехчастную схему национального развития, предложенную Мирославом Хрохом, четвертой стадией – «стадией D»[474]. По его мнению, на этой стадии советское руководство контролировало национальные настроения в регионах посредством созданных им же национальных языков и местных элит – иными словами, искусственно доведя процесс национального развития до его логического завершения, что должно было предупредить социальные и политические конфликты, вызываемые спонтанной национальной мобилизацией. Языковую политику в Карелии можно интерпретировать как часть этого процесса, в ходе которого советское руководство воспользовалось опытом и знаниями красных финнов для создания и развития национального региона и превращения его жителей в политически грамотных и лояльных граждан страны советов. Американские и канадские иммигранты начали прибывать в Карелию, когда языковая политика красных финнов находилась в самом расцвете. Многие из них активно включились в этот процесс и способствовали развитию уникальной советской финской литературы и культуры в республике.

От романтизма к новой советской литературе

Языковой вопрос был одним из ведущих факторов карельской лихорадки. Вербовщики из Комитета технической помощи Карелии расписывали перед американскими и канадскими финнами, что в Карелии их родной язык используется во всех сферах жизни, и этот аргумент нередко становился решающим в принятии решения о переезде[475]. Привлеченные в Карелию возможностью использовать свой родной язык в повседневном общении, североамериканские иммигранты часто оказывались в роли производителей новой культуры – социалистической по форме, национальной по содержанию.

Почва для их культурной деятельности была уже подготовлена, поскольку развитие национальной литературы Карелии являлось важной частью программы культурных преобразований правительства красных финнов. Материальным основанием для этих преобразований стало издательство «Кирья» («Kirja»). Основанное финнами-иммигрантами в 1923 г. в Петрограде как кооперативное предприятие, в 1927 г. оно открыло филиал в Петрозаводске, а в 1931 г. было реорганизовано в государственное издательство при ЦИК КАССР и Ленинградском облисполкоме. Издательство активно выпускало художественную, политическую, научную и учебную литературу. Так, в 1932/1933 операционном году оно опубликовало тридцать художественных произведений в дополнение к ряду работ научного и политического характера[476]. Активно развивалась в республике и финноязычная периодическая печать. Уже с ноября 1920 г. в Петрозаводске выходила газета «Karjalan kommuni» («Карельская коммуна»); в 1923 г. в связи с преобразованием Карельской трудовой коммуны в автономную республику она были переименована в «Punainen Karjala» («Красная Карелия»). Ее тираж вырос с 1350 экземпляров в 1923 г. до 3 тыс. в 1928 г. и до 14 500 в 1931 г. Первый литературно-художественный журнал Советской Карелии появился в 1928 г. под названием «Punakantele» («Красное кантеле»); в 1932 г. он был переименован в «Rintama» («Фронт»). Издавались альманах «Isku» («Удар»), «Lokakuu» («Октябрь»), сборники «Illankuluksi tukkikämpässä» («Как провести вечер в избе»), «Valtatielle» («На трассу») и детский журнал «Nuoret iskurit» («Молодые ударники»). По числу названий и общему тиражу издаваемых книг «Кирья» занимала четвертое место среди национальных издательств РСФСР[477]. В массовых библиотеках с 1921 г. стали создаваться отделы финноязычной литературы, и к середине 1930-х гг. в общем библиотечном фонде республики издания на финском языке составляли 13 % всех фондов, а в северных карельских районах – и до 85 %[478]. Иными словами, к началу 1930-х гг. в Советской Карелии были созданы все предпосылки для расцвета финноязычной литературы.

Типография им. П. Ф. Анохина, в Петрозаводске, где печаталась продукция издательства «Kirja», 1930-е гг. Фото Я. М. Роскина, из фондов Национального архива Республики Карелия

В 1926 г. в Петрозаводске была создана первая писательская организация – Карельская ассоциация пролетарских писателей (КАПП). Как и другие подобные культурные организации, финны-иммигранты составили ее костяк. Из 44 членов (на 1931 г.) лишь девять человек писали по-русски и тридцать пять – по-фински; в обществе также состояло 46 членов-корреспондентов из других городов и сел Карелии, из них 31 финн, 14 карелов и 1 эстонец[479]. Свыше десяти лет руководителем республиканской писательской организации (с 1934 г. – карельское отделение Союза советских писателей) был красный финн, поэт Ялмари Виртанен.

Выбор названия для писательской организации был симптоматичен: она создавалась по образцу Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП), которую основатели карельской ассоциации предпочли другим писательским союзам и организациям. Руководство РАПП называло себя «орудием» ВКП(б) в деле проведения культурной политики и борьбы против всех отклонений от партийной линии. Выбор похожего названия профессиональными писателями Карелии определил, помимо подчеркнутой лояльности политике партии, еще и определенную эстетическую программу. Эта программа подразумевала не просто призыв к рабочим и крестьянам становиться писателями и включаться в литературный процесс: пролетариат должен был сам в массовом порядке создавать новую советскую литературу[480]. Американские и канадские иммигранты должны были стать именно такими рядовыми на фронте национальной литературы Советской Карелии.

Как уже упоминалось выше, североамериканские финны вербовались в Карелию на рабочие и технические специальности, однако некоторые из них прибывали с весьма внушительным портфолио опубликованных работ. Сантери Мякеля (1870–1937 или 1938) опубликовал первые стихи еще в Финляндии в конце 1880-х гг. В 1890 г. он эмигрировал в США, где нашел работу на разработках железной руды в Мичигане. Там он опубликовал роман «Жизнь в вечной тьме», основанный на личном опыте[481]. Его поэма «Песнь рудокопа» («Kaivantomiehen laulu», 1903), лирический символизм которой активно использовал марксистскую риторику классовой борьбы, стала основой для популярной песни среди американских финнов[482]. В 1907 г. он вернулся в Финляндию, где стал депутатом сейма от социал-демократической партии (1910–1914 и 1917–1918), и после поражения красных в гражданской войне бежал в Россию[483]. Здесь он занялся политической журналистикой, и в течение 1920-х и первой половины 1930-х гг. его статьи (реже стихотворения) публиковались в советских финноязычных журналах[484].

Если Мякеля активно использовал марксистскую риторику, позволявшую ему создать новые литературные формы для интерпретации революционных событий, – путь, который сделал его в первую очередь журналистом и только потом поэтом, то другой американский финн, Лаури Луото (псевдоним Вяйнё Шёгрена, 1886–1938), работал в жанре революционного приключенческого романа. Еще в юности Луото переехал в США, где работал шахтером и лесорубом, но позже он вернулся на родину и принял участие в гражданской войне на стороне красных. Вынужденный бежать в Советскую Россию, он снова попытался переехать в США через Сибирь и Дальний Восток, но Транссибирская магистраль контролировалась белыми, и ему пришлось остаться в России. В 1920-е гг. он переехал в Карелию. Его первый роман «Беженец», посвященный событиям Гражданской войны в Сибири, был опубликован в 1925 г. в финском издательстве в г. Супериор, штат Висконсин. Это же издательство выпустило три других книги Луото, написанных в том же самом жанре приключенческого революционного романа, но рассказывающих уже о событиях финской гражданской войны[485]. Луото был плодотворным писателем: общий листаж его четырех романов превышал 1400 страниц, и в условиях коммерческого книжного рынка и дефицита бумаги в СССР в 1920-е гг. их публикация была, очевидно, нерентабельной для советских финноязычных издательств. Была и другая причина, почему его книги нашли американского, но не советского читателя: в советской литературе 1920-х гг. жанр приключенческого романа ассоциировался с мелкобуржуазной литературой, поскольку он развлекал читателей, а не воспитывал их[486]. Так, автор статьи о Луото в «Советской литературной энциклопедии» критически отзывался о его литературном стиле и утверждал, что в опубликованных в США романах «есть идеологические срывы (недооценка руководящей роли пролетариата, преувеличение инициативы крестьянства в ряде местных восстаний). При всей богатой фантазии и фабульном мастерстве произведения Л[уото] недостаточно продуманы. Язык небрежен, пестрит “романтической” вычурностью»[487]. В советскую финноязычную литературу Луото вошел благодаря своим малым литературным формам. Он публиковал статьи и очерки в финских газетах и литературных журналах, и в начале 1930-х гг. опубликовал два сборника очерков о жизни американской рыбацкой колонии на Белом море и канадской сельскохозяйственной коммуны «Сяде»[488]. Три пьесы, написанные им между 1931 и 1935 гг., были поставлены финским театром Карелии[489].

Микаэль Рутанен (1883–1932), сын бедного крестьянина из центральной Финляндии, с детства работал в финской лесной промышленности и в 1898 г., в возрасте 15 лет, переехал в США. Здесь он стал известен как пролетарский финский поэт, писавший о тяжелом ручном труде в традиции европейского романтизма[490]. Через эту же традицию воспринимал он и Карелию, куда переехал в 1931 г. Едва ли был другой финский поэт, писавший о Карелии с таким же энтузиазмом и романтизмом. Труд – в частности тяжелый ручной труд – был центральной темой его стихов, но писал он о нем скорее как романтический, нежели марксистский поэт[491]. Рутанен погиб во время трагического инцидента на рабочем месте менее чем через два года после иммиграции, и его карельские стихи были опубликованы уже после его смерти[492].

Еще одним североамериканским иммигрантом, выбравшим писательскую стезю, стал Эмиль Паррас (1884–1939). Ему принадлежат самые ранние работы на финском языке, написанные в жанре социалистического реализма. Паррас эмигрировал в Канаду в 1902 г. в возрасте 18 лет в погоне за идеалами утопического социализма. За год до этого группа финских социалистов под предводительством Матти Курикка, видного сторонника утопического социализма, основала финскую коммуну Сойнтула («место гармонии») на острове Малькольм в Британской Колумбии. В коммуне публиковалась первая в Канаде финноязычная газета «Aika» («Время»)[493]. Паррас вступил в коммуну, но в 1905 г. из-за финансовых трудностей она была распущена, и он нанялся рабочим в медную шахту. Он также вступил в компартию Канады и начал вести партийную пропаганду среди канадских и американских финнов. В 1907 г. Паррас вернулся в Финляндию, но уже через три года снова переехал – на этот раз в США, где продолжил активную деятельность в рабочем движении. Он читал лекции в рабочих клубах и публиковался в социалистических финских газетах «Työmies» («Рабочий») и «Toveri» («Товарищ»)[494]. Его первая книга рабочей поэзии «Со дна» была опубликована в 1910 г.[495] Стремление описать социальные и политические противоречия привело его из поэзии в прозаические жанры: драму и роман. Его пьеса «Дикие горы» об американских шахтерах была опубликована в 1911 г.[496], а его роман «Горячая кровь и холодный пот» о жизненном пути трех американских финнов вышел три года спустя[497]. Политический радикализм Парраса привел к тому, что в 1932 г., после вступления в компартию США, он был арестован и депортирован в Финляндию. По дороге он поменял билеты и вместо Хельсинки прибыл в Ленинград, откуда переехал в Петрозаводск.

В Карелии Паррас работал редактором художественной литературы в издательстве «Кирья». Параллельно он продолжал много писать: некоторые из его стихов, очерков и рассказов этого периода вошли в его последнюю книгу «На обоих берегах океана»[498]. Однако наиболее важным произведением этого периода был роман «Жители Юмюваары», ставший первым произведением на финском языке, написанным по канонам соцреализма – литературно-художественной системы, поставившей своей целью преобразование советского человека и построение социализма методами литературы и искусства. «Жители Юмюваары», вышедшие одновременно в СССР[499]и США[500], были эпическим романом, посвященным нескольким поколениям финской семьи Юмюваара с 1860-х гг. до финской гражданской войны и описывающим исторические изменения в Финляндии в терминах разрушения старого патриархального быта, классовой эксплуатации и неизбежности революционных изменений, которые должны были неминуемо привести к построению нового общества. Этим произведением Паррас задал стандарт соцреалистического романа в советской литературе на финском и позднее карельском языках[501]. Оно же стало его золотым билетом на вершину советской литературы: в 1934 г. он стал членом Союза писателей СССР и представлял Карелию на Первом съезде советских писателей в том же году. В 1937 г. Паррас завершил второй исторический роман «Маура». К сожалению, он не успел опубликовать его до своего ареста в 1938 г., после чего рукопись была конфискована и в дальнейшем уничтожена[502].

Призыв к массовому участию в создании новой советской литературы привлек в ряды советских писателей целый ряд иммигрантов без литературного опыта, в том числе американских финнов Сакариаса Канканпяя[503] и Ээмели Раутиайнена[504] и канадских финнов Салли Лунд[505] (псевдоним Салли Хилл) и Илмари Сааринена[506], ставших знаменитыми уже после Великой Отечественной войны. Виено Левянен из г. Ханкок, штат Мичиган, перевела на финский язык ряд ключевых произведений русской литературы[507].

[452] Сталин И. В. Сочинения. Т. 5. М.: Политиздат, 1947. С. 240–241.

[453] Подсчитано по: Ежегодник 1929 г. Вып. IV. Петрозаводск: Статуправление АКССР, 1931. С. 40–41.

[454] Бархатова И. С. Культурное строительство в Советской Карелии, 19261941. Петрозаводск: Карелия, 1986. С. 79–84; Афанасьева А.И. Культурные преобразования в Советской Карелии, 1928–1940. Петрозаводск: Карелия, 1989. С. 86.

[455] Левкоев А.А. Национально-языковая политика финского руководства Советской Карелии (1920–1935): Препринт доклада. Петрозаводск: КарНЦ РАН, 1992. С. 12–14.

[456] Левкоев А. А. Национально-языковая политика финского руководства Советской Карелии (1920–1935).

[457] Материалы и постановления IV Объединенного пленума Карельского областного комитета и областной контрольной комиссии ВКП(б), 10–13 августа 1929 г. Петрозаводск: Изд-во Карельской областной контрольной комиссии, 1929. С. 26–28.

[458] Н.Я. Марр известен как создатель так называемой «яфетической теории», предположительно объяснявшей происхождение всех языков; в конце 1920-х гг. он ввел в свою теорию элементы марксизма и утверждал, среди прочего, что язык является частью общественной надстройки. С начале 1930-х и до начала 1950-х гг. его учение являлось доминирующей лингвистической теорией в СССР, а оппоненты периодически подвергались политическим репрессиям. См.: Алпатов В. М. Марр, марризм и сталинизм // Философские исследования. 1993. № 4. С. 271–288.

[459] БубрихД.В. Какой язык – тверским карелам. Л.: ЛОИКФУН, 1931; Бубрих Д. В. Карелы и карельский язык. М.: Мособлисполком, 1932.

[460] НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 560. Л. 83-107.

[461] Афанасьева А. И. Культурные преобразования в Советской Карелии. С. 48; Punainen Karjala. 1931. 7. joulukuuta.

[462] Вестник ЦИК АКССР. 1932. № 3. С. 10–11.

[463] Афанасьева А.И. Народное образование в Советской Карелии в 19201930-е годы // Национальная государственность финно-угорских народов северо-западной России (1917–1940) / Под ред. А. А. Попова. Сыктывкар: Коми научный центр УрО РАН, 1996. С. 59.

[464] Афанасьева А. И. Культурные преобразования в Советской Карелии. С. 47.

[465] Кауппала П. Формирование и расцвет… С. 330.

[466] Афанасьева А. И. Культурные преобразования в Советской Карелии. С. 92.

[467] Подробное описание политики в области образования в Карелии см.: Бархатова И. С. Культурное строительство в Советской Карелии; Афанасьева А. И. Культурные преобразования в Советской Карелии.

[468] Афанасьева А. И. Культурные преобразования в Советской Карелии. С. 25.

[469] Биографию Ээро Хаапалайнена см.: Такала И. Р. Ээро Хаапалайнен – революционер, журналист, ученый // Политическая история и историография: От античности до современности. Вып. 2. / Под ред. Г. С. Самохиной. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 1996. С. 187–193. О лингвистических исследованиях Виктора Сало см.: Anttikoski E. Neuvostoliiton kielipolitiikkaa… S. 67–81.

[470] Anttikoski E. Neuvostoliiton kielipolitiikkaa. S. 70; Jänis M., Starshova T. Cultural and Political Contexts of Translating into Finnish in Soviet/Russian Karelia // Domestication and Foreignization in Translation Studies / Ed. H. Kemp-panen, M. Jänis, A. Belikova. Berlin: Frank and Timme, 2012. P 189–209, особенно 195–197.

[471] О данной дискуссии см.: Терещенков Л. Е. Изучение революции 1917 года и Гражданской войны в Карело-Мурманском регионе в системе историкопартийных учреждений 1920-1930-х гг.: Дис… канд. ист. наук. Петрозаводск: ПетрГУ, 2011.

[472] Подсчитано по: Статистический ежегодник Карелии 1922 г. Т. 2. Ч. 1. Петрозаводск: Изд-во статуправления АКССР, 1923. С. 14–15.

[473] От всего населения. Подсчитано по: Перепись населения АКССР 1933 г. Вып. 1. С. 18, 40–41.

[474] Martin T. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939. Ithaca: Cornell University Press, 2001. P. 15.

[475] Vähämäki B. Memoir Accounts of Finnish North Americans in Soviet Karelia in the 1930s // North American Finns in Soviet Karelia. P. 154–156.

[476] НАРК. Ф. П-3. Оп. 3. Д. 210. Л. 4–6. См. также: Kruhse P., Uitto A. Suomen rajan takana 1918–1944: Suomenkielisen neuvostokirjallisuuden historia ja bibliografia. Jyväskylä: BTJ, 2008.

[477] Афанасьева А. И. Культурные преобразования в Советской Карелии. С. 137; Алто Э.Л. Советские финноязычные журналы, 1920–1980. Петрозаводск: Карелия, 1989. С. 16–19; Руханен У. В вихрях века: Воспоминания и очерки. Петрозаводск: Карелия, 1991.

[478] Афанасьева А. И. Культурные преобразования в Советской Карелии. С. 167.

[479] Ylikangas M. Rivit suoriksi! S. 152-53. Список членнов КАПП см.: НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 811. Л. 38–39.

[480] Добренко Е. Формовка советского писателя.

[481] Mäkelä S. Elämää ikuisessa yössä. Ironwood: Otto Massisen kustannusliike, 1911.

[482] Сойни Е. Г. Поэзия-утопия финской иммиграции в России, 19201930-е годы // Финский фактор в истории и культуре Карелии ХХ в. / Под ред. О. П. Илюхи. Петрозаводск: КарНЦ РАН, 2009. С. 212. Песня была записана в 1995 г. в документальном фильме Финского института народной музыки: Mestarilaulaja Erkki Ranka viita – «Laulu valittee mun» (Kansanmusiikki-instituutti, 1995).

[483] Saarela T. Talonpoikainen sosialisti – Santeri Mäkelä poliittisena toimijana ja kirjailijana. Helsinki: Työväen historian ja perinteen tutkimuksen seura, 1997. S. 32–35.

[484] Библиографию работ Лаури Луото см. в: Национальные писатели Карелии: Финская эмиграция и политические репрессии 1930-х гг.: Библиографический указатель / Сост.: Н.А. Прушинская, Е. И. Такала. Петрозаводск: НБ РК, 2005. С. 52–53.

[485] Luoto L. Pakolaisena. Superior, WI: Amerikan suom. sosialist. kust.-liikkei-den kust., 1925; Luoto L. Valkoisen leijonan metsästäjät. Superior, WI: Amerikan suom. sosialist. kust.-liikkeiden kust., 1926; Luoto L. Kamaran sankarit. Superior, WI: Amerikan suom. sosialist. kust.-liikkeiden kust., 1927; Luoto L. Ikuiset uhritulet. Superior, WI: Amerikan suom. sosialist. kust.-liikkeiden kust., 1929.

[486] Добренко Е. Политэкономия соцреализма. М.: Новое литературное обозрение, 2007. С. 102.

[487] Луото, Лаури // Литературная энциклопедия. Т. 6. М.: Изд-во коммунистической академии, 1932. С. 637.

[488] Luoto L. Jäämeri ärjyy. L.: Kirja, 1933; Luoto L. Lakeuksien Aunus. Petroskoi: Kirja, 1933.

[489] См. его полную библиографию в: Национальные писатели Карелии. С. 50–51.

[490] Rutanen M. Unohdettujen maailmasta: Kuvaus metsätyöläisten elämästä. Superior, WI: Amerikan suom. sosialist. kust.-liikkeiden kust., 1929; Rutanen M. Taistelun säveliä: Lausuttavia runoja. Superior, WI: Työmies Society, 1930; Rutanen M. Joukkovoima: Työttömyysaiheinen työväen romaani. Worcesterm, MA: Amerikan suom. sos. kustannusliikkeiden liitto, 1931.

[491] Сойни Е.Г. Поэзия-утопия финской иммиграции… С. 219.

[492] Rutanen M. Työn laulu: Runoja. L.: Kirja, 1933.

[493] Костиайнен А. Матти Курикка // 100 замечательных финнов / Под ред. Т. Вихавайнена. Хельсинки: SKS, 2004. С. 299–303; Wilson K. Practical Dreamers: Communitarianism and Co-Operatives on Malcolm Island. Victoria: British Columbia Institute for Co-Operative Studies, 2005.

[494] Руханен У. В вихрях века… С. 233–236.

[495] Parras E. Pohjalta. Fitchburg, MA: Raivaajan kirjapaino, 1910.

[496] Parras E. Villit vuoret: Nelinäytöksinen näytelmä. Hancock, MI: Työmies, 1911.

[497] Parras E. Lämmintä verta ja kylmää hikeä. Hancock, MI: Työmies, 1914.

[498] Parras E. Valtamerien kahtapuolta: Jutelmia ja kertomuksia. Petroskoi: Kirja, 1937.

[499] Parras E. Jymyvaaralaiset. Petroskoi: Kirja, 1933.

[500] Parras E. Jymyvaaralaiset. Superior, WI: Työmies Society Print, 1933.

[501] Машин А. По обе стороны океана // Курьер Карелии. 2009. 19 февраля.

[502] Сохранился лишь один отрывок из романа, опубликованный в 1937 г.: Parras E. Maura: Katkelma samannimisest romaanista // Rintama. 1937. No. 7. S. 3–9. Одновременно был опубликован и русский перевод этого отрывка: Карелия: Литературно-художественный альманах. Кн. 3. Петрозаводск: Каргосиздат, 1937. С. 11–23.

[503] Kankaanpää S. Voittamattomat. Petroskoi: Kirja, 1934.

[504] Rautiainen E. Neuvostomaata rakentamassa. Petroskoi: Kirja, 1933; Rautiainen E. Nuorta verta. L.: Kirja, 1933; Rautiainen E. Mereltä leipää hakemassa: Kertomuksia mailta ja meriltä. Petroskoi: Kirja, 1934.

[505] Полную библиографию работ С. Лунд см.: Национальные писатели Карелии. С. 47–49.

[506] Полную библиографию работ И. Сааринена см.: Там же. С. 75–76.

[507] Левянен-Санделин, В. А. // Писатели Карелии: Словарь / Сост. Ю. И. Дюжев. Петрозаводск: Острова, 2006. С. 183–184.