В поисках социалистического Эльдорадо: североамериканские финны в Советской Карелии 1930-х годов: читать начало книги онлайн

В столовой коммуны «Сяде», Олонецкий район, 1932 г. Автор съемки не установлен, из фондов Национального архива Республики Карелия

Однако с ускорением темпов коллективизации характер хозяйства и атмосфера в «Сяде» постепенно изменились. В первую очередь это коснулось базовых принципов ее работы: экономическую автономию сменили спускаемые сверху планы. Основавшие «Сяде» коммунары начали ее покидать, и к февралю 1935 г. из 54 членов коммуны только шестеро были из Канады и трое – из США[419]. Осенью того же 1935 г. в коммуне начались первые аресты, а сама она

была преобразована в колхоз (с 1939 г. колхоз имени И. Папанина). Председателем правления после ареста Калле Сийканена был избран Эйно Стенфорс, которого вскоре ждала та же участь[420].

Финское руководство Карелии, вынужденное выполнять установки центра по проведению сплошной коллективизации, на первых порах всё же сумело несколько смягчить ее методы. В 1930 г. уровень коллективизации в республике был 15 %, т. е. в 4 раза ниже, чем средний по СССР, и одним из самых низких среди национальных районов[421]. Лишь после нажима центра и усиления репрессий Карелия стала «догонять» другие регионы. Однако в крае, где земледелие играло подсобную роль в народном хозяйстве, колхозы, помимо прочего, должны были выполнять государственные задания по лесозаготовкам и сплаву, а уклоняющиеся от этих работ привлекались к административной и уголовной ответственности[422]. В результате колхозы превратились в удобную форму мобилизации рабочей силы на лесозаготовки: большинство трудоспособных мужчин и рабочего скота были заняты в лесу и на сплаве, а в сельском хозяйстве главной рабочей силой стали женщины. Как следствие, выполнить в срок основные сельскохозяйственные работы колхозники не успевали.

Но были и обратные примеры, когда при лесопунктах создавались подсобные сельские хозяйства для обеспечения рабочих и их семей продовольствием, что в конечном итоге весьма положительно сказывалось на выполнении планов лесозаготовок. Инициаторами в создании таких хозяйств также были финские иммигранты, и почти каждый лесопункт, где преобладало финское население, создавал свои небольшие подсобные хозяйства. Наиболее ярким примером в этом плане является лесосовхоз «Интернационал».

Основателями нового карельского лесного поселка в Олонецком районе, в 120 км от Петрозаводска стали 25 североамериканских лесорубов, которые в 1931 г. обосновались на территории усадьбы заброшенного и разрушающегося Задне-Никифоровского монастыря[423]. Назвали поселок «Интернационал», поскольку основным населением нового лесопункта Кареллеса были иммигранты из США, Канады и Финляндии (современное название Интерпоселок). К 1933 г. в поселке проживало 185 финнов (83,7 % от всего населения)[424]. Хотя основным занятием населения были лесозаготовки, с самого начала руководство «Интернационала» задалось целью создать при лесопункте совхоз, который бы снабжал коллектив собственными продуктами. Уже в 1932 г. лесосовхоз – так стали называть новое хозяйство – имел 16,5 га земли, засаженной кормовыми травами, картофелем и овощами, стадо в 20 коров и 50 свиней, была налажена ловля рыбы на Важозере[425].

Подсобные хозяйства в условиях продовольственного кризиса, как уже отмечалось, стремились создавать и другие финские коллективы – строительные бригады, рабочие крупных предприятий. Например, зимой 1932 г. кондопожские строители, прибывшие из Америки, обратились к руководству республики с просьбой выделить им в районе участок земли для создания подсобного хозяйства с целью обеспечения питанием своих семей. На собственные деньги, оставшиеся в зарубежных банках (около 6 тыс. долларов и 10 тыс. марок), они готовы были закупить в Финляндии скот и необходимое оборудование[426]. К тому времени в районе, в деревне Сюрьга (100 % финского населения на 1933 г.[427]) уже существовала сельскохозяйственная артель «Mullistaja»[428]. Усилиями иммигрантов создавался и Сунский совхоз, снабжавший продовольствием строителей ЦБК. В 1933 г. население совхоза на 84 % было финским[429].

Канадские финны в совхозе «Ильинский», начало 1930-х гг.

Из личного архива В. В. Лекандера

Работа по расширению сети государственных сельских хозяйств – совхозов продолжалась в республике параллельно с коллективизацией. В 1929 г. был создан Совхозтрест, директором которого был назначен красный финн Армас Раасу. К началу 1932 г. в ведении Совхозтреста находилось 9 совхозов, большинство из которых располагалось на лесных и болотных массивах, требующих для освоения сложных мелиоративных и культурно-технических работ. Средств на это, как и на всё остальное – технику, строительство, закупку скота и пр., – у треста не было, и совхозы влачили жалкое существование[430]. Уже упоминавшийся Совхоз № 1, призванный снабжать овощной и молочной продукцией столицу Карелии, не имея практически никакой техники, хронически не выполнял план. Вероятно поэтому правительство республики приняло решение создать под Петрозаводском Совхоз № 2 и поручено это было американским финнам, переехавшим в Карелию из упоминавшейся выше ростовской коммуны «Сеятель»[431].

Совхоз был основан в 1930 г. в 9 км от Петрозаводска на так называемом Угольном болоте, откуда и пошло его финское название «Hiilisuo». Хозяйству было отведено 40,8 га земли и еще 1 тыс. га для освоения. Правда, треть почв была полностью непригодна для земледелия, а для освоения остальных, большую часть которых составляли моховые болота, требовались огромные капиталовложения – до 2 тыс. руб. на единицу площади[432]. Но финны за эту работу взялись, и в совхоз со своей техникой начали прибывать переселенцы из США и Канады. К осени 1932 г. в «Хиилисуо» трудилось 69 иммигрантов (с членами семей – 167 человек)[433].

Первые два года существования совхоза были очень тяжелыми. Освоение болот только началось, катастрофически не хватало кормов для закупленных животных, которые поступали в совхоз ослабленными и больными. В июле 1931 г. совхоз получил 167 голов скота, однако всё поголовье находилось в крайне истощенном состоянии, большинство дойных коров было старого возраста, и вскоре пришлось зарезать на мясо всех 24 телят из-за нехватки молока для их вскармливания. К декабрю из-за разных болезней и истощения погибло почти всё поголовье. Кроме того, привезенная переселенцами техника оказалась непригодной для работы на болотах – гусеничный трактор «Катерпиллер» был слишком тяжел, а у «Клетрака» оказались слишком узкие для болота гусеницы[434].

Однако энтузиазм, упорная работа, а также инвестиции переселенцев и здесь принесли свои плоды. Так, значительный вклад в развитие совхоза внес фермер из США Ёнас Харью, приехавший в Карелию осенью 1931 г. На свои деньги он приобрел большое стадо высокопородного скота, трактор, два автомобиля и радиоустановку[435]. С 1933 г. газеты начали писать о «Хиилисуо» как о передовом хозяйстве, с которого всем следовало брать пример[436]. Судя по всему, Совхоз № 2 для руководства республики и, прежде всего, для Эдварда Гюллинга был чрезвычайно важен в плане поиска оптимальных моделей развития сельского хозяйства края в условиях тотальной коллективизации. На базе совхоза планировалось открыть сельскохозяйственную школу, которая, по словам Гюллинга, стала бы «кузницей кадров для социалистического сельского хозяйства»[437]. Работа школы началась летом 1935 г., когда судьба правительства Гюллинга была уже предопределена. К этому времени в совхозе трудилось 308 рабочих (459 человек с членами семей), из которых было 56 американских финнов и 160 финнперебежчи-ков. Такой кадровый состав, так же как и особое отношение Гюллинга к своему детищу, сыграли роковую роль в судьбе «Хиилисуо» и тех, кто его создавал, во время репрессий 1937–1938 гг.

Таким образом, в Карелии периода коллективизации успешно работали только действительно добровольно созданные сельскохозяйственные коллективы, в которых были решены организационные вопросы, имелась нужная техника, опытные кадры и мотивация к труду. Поскольку большинство таких успешных коллективов были созданы иммигрантами из Финляндии и Америки, с окончанием финского периода истории Карелии и началом гонений на финнов всё, что было сделано их создателями, было сначала дискредитировано официальной пропагандой, а позже забыто.

Если взять более широкий контекст, противодействие со стороны центральных органов власти и неподготовленность местных организаций к приему переселенцев не позволили североамериканским финнам стать массовой рабочей силой в Карелии, невзирая на реальную возможность с учетом количества заявлений, поданных в офисы Комитета технической помощи Карелии в Нью-Йорке и Торонто. Однако и относительно немногочисленная североамериканская диаспора, сложившаяся в республике в начале 1930-х гг., сделала очень многое для развития целого ряда отраслей карельской экономики.

Глава 6

Иммигранты в советской культуре

На каком языке должны говорить освобожденные?

С первых дней Октябрьской революции большевики активно использовали риторику освобождения для легитимизации своей власти. Их политическая программа включала в себя освобождение рабочих и крестьян от капиталистической эксплуатации, эмансипацию женщин и помощь угнетенным народам в борьбе против империалистических стран. Вооруженные марксистской критикой буржуазной идеологии как ложного сознания, большевики также объявили в качестве одной из основных целей широкомасштабное культурное строительство. Старая буржуазная культура, с их точки зрения, являлась инструментом, который использовали господствующие классы для защиты своих интересов и который заставлял угнетенные классы ошибочно принимать интересы эксплуататоров за свои собственные. Для настоящего освобождения рабочих и крестьян требовалось создание новой социалистической культуры[438].

Как следствие, за революционными экономическими и социальными реформами нового правительства последовали масштабные культурные преобразования. Они вылились как в борьбу со старыми культурными формами, через которые, как считалось, воспроизводился дореволюционный социальный порядок, так и в попытки создать новую классовую культуру и образование. Главными задачами на культурном фронте были ликвидация безграмотности среди рабочих и крестьян, реорганизация управления образовательными и культурными учреждениями, создание нового быта и воспитание новой советской интеллигенции. В основе этих преобразований лежал вопрос, который не формулировался в развернутом виде в работах советских теоретиков культуры, но который позволяет по-новому взглянуть на теорию и практику ранней советской культурной политики. Перефразируя название знаменитой работы Гаятри Спивак («Могут ли угнетенные говорить?»[439]), этот вопрос можно сформулировать следующим образом: на каком языке могли (и должны) были говорить освобожденные советские граждане?

В современной историографии отношения между языком, властью и обществом в довоенном СССР являются одной из наиболее обсуждаемых тем. В ее рамках современными исследователями рассматриваются следующие вопросы: какие новые языковые и литературные формы возникли в ходе революционных преобразований большевиков? Как использовали (и использовали ли вообще) советские люди эти новые формы? Какие новые идентичности и формы субъектности возникали у них в результате освоения новых советских практик письма и речи? И, наконец, какую роль сыграла языковая политика и новая литература в социальных и политических преобразованиях 1930-х гг.?[440] Все эти вопросы были особенно важны на национальных окраинах СССР, где языковое строительство было не метафорой, а самым что ни на есть реальным процессом создания новых литературных языков и построения национальных культур. Уже в 1925 г. Сталин впервые произнес свою знаменитую фразу о том, что в многонациональном советском государстве при диктатуре пролетариата культуры народов СССР должны стать «социалистическими по содержанию и национальными по форме»[441]. В течение всех 1920-х и большей части 1930-х гг. шли ожесточенные споры о том, кто будет определять, какие культурные формы и значения отвечают классовым интересам советских людей, а какие являются пережитками буржуазной идеологии. Иными словами, шла борьба за то, кто будет обладать правом на культурное производство в Советском Союзе. Резкое повышение уровня грамотности, стремление нести культуру в массы и формирование широкой сети школ, университетов и клубов привели к тому, что всё больше и больше людей и институтов заявляли о своих правах на определение приоритетов в культурном строительстве. Финские политэмигранты, стоявшие за основанием Советской Карелии в 1920 г., активно включились в эту борьбу.

Несмотря на то что финны являлись количественно незначительным меньшинством среди преимущественно русского и карельского населения КАССР, именно финский язык был вторым официальным языком в республике с 1920 по 1937 г. В Карелии были финноязычные пресса и книжное издательство, театры, радиостанция, детские сады, школы и педагогический техникум. Расцвет финноязычной культуры в Карелии стал возможен благодаря тому, что красные финны занимали в автономии руководящие позиции. Не менее важным оказалось и то, что карельский язык в то время (как и сейчас) существовал в виде нескольких диалектов, существенно различающихся между собой. В сочетании с географическим фактором (карелы жили на большой территории, преимущественно в сельской местности) это затрудняло формирование нормативного литературного языка. Наконец, несмотря на все региональные особенности, языковая политика красных финнов в Карелии должна была соответствовать генеральной линии, определяемой руководством ВКП(б) для национального строительства в СССР, и колебалась вместе с ней.

В современной историографии советской языковой политики 1920-1930-х гг. различается три основных периода. В течение 1920-х гг. советское руководство отдало инициативу в деле национальной мобилизации местной интеллигенции – естественно, на условиях лояльности общим целям социалистического строительства. В этот период произошел расцвет литературных языков крупных народов СССР, особенно тех, у которых письменная культура возникла еще в дореволюционный период. В то же время у многих небольших по численности народов на тот момент еще не сложилась прослойка национальной интеллигенции. Как следствие, за этот период у них не появилось развитой литературной культуры, а во многих случаях – даже письменности.

Второй период советской языковой политики хронологически связан с началом первой пятилетки и характеризовался ускоренным – в духе времени – созданием письменности для многих бесписьменных языков в СССР. Фактическим стандартом для новых литературных языков стала латиница; использование местных языков поощрялось и в образовательной, и в государственной сфере, поскольку руководство СССР считало, что распространение грамотности на языках местных народов будет способствовать экономическим, социальным и культурным преобразованиям в стране. В то же время советские лидеры заняли более радикальную позицию в отношении дореволюционной интеллигенции и всё больше и больше полагались на первое поколение советской интеллигенции – людей, которые были не только более лояльны целям коммунистического строительства, но и, как предполагалось, были не так сильно укоренены в дореволюционной буржуазной идеологии.

Наконец, начиная примерно с 1934 г. советское руководство перешло к поддержке русского языка как основного языка в национальных регионах. Во второй половине 1930-х гг. многие письменные языки, включая созданные совсем недавно, были переведены на кириллицу, и их нормативные словари и грамматика подверглись определенной русификации. В это же время в советской языковой политике происходит «укрупнение», в ходе которого произошел отказ от ряда новых письменных языков в пользу их более крупных соседей[442]. Смена периодов была обусловлена колебаниями в «генеральной линии» ВКП(б)[443], которая жестко увязывала языковую политику с идеологическими и политическими сдвигами в СССР.

Впрочем, языковая политика в Советской Карелии в рассматриваемый период зависела не только от общенациональных тенденций, но от региональных особенностей: в первую очередь это касается исторической траектории карельского языка и целей культурного строительства, которые преследовало правительство красных финнов.

До Октябрьской революции карельский язык существовал как совокупность устных диалектов, в то время как русский занял позицию языка образования и «высокой» культуры среди тех карелов, кто мигрировал из сельской местности в городские центры Олонецкой и Архангельской губерний. В начале ХХ в. было несколько попыток создания и популяризации карельского алфавита и литературы, но они были ограничены религиозной литературой. Карелы, жившие вдоль границы с Великим княжеством Финляндским, часто уходили туда на заработки или для торговли, что способствовало распространению финской грамотности в приграничных регионах, особенно в северной Карелии. Однако для большей части карельского населения не было нужды учить второй язык, будь то русский или финский, и двуязычие среди карелов оставалось весьма ограниченным явлением: лишь небольшая часть мужчин, занятых на отходных работах или в торговле, говорили на языке своих соседей[444].

Когда в 1920 г. руководство РКП(б) и РСФСР обсуждало с красными финнами вопрос о создании карельской автономной коммуны, среди прочих стоял вопрос и о том, какие языки получат официальный статус в автономии. Финское языкознание XIX – начала ХХ в., возникшее в контексте финляндского национального движения, рассматривало карельские диалекты в качестве диалектов финского языка, и красные финны приводили этот аргумент, чтобы настоять на использовании финского литературного языка в качестве письменного языка для карельских диалектов. Они также утверждали, что это позволит избежать трудного и долгого процесса создания собственно карельского литературного языка[445]. Для доказательства общности карельского и финского языков был создан новый термин «карело-финский язык». Он, в частности, использовался в тексте декрета 1923 г. о преобразовании Карельской трудовой коммуны в Карельскую автономную советскую социалистическую республику[446]. Гюллинг утверждал, что равноправное положение русского и карело-финского языков в Советской Карелии будет способствовать улучшению политической обстановки, а также ускоренному освоению грамотности и новой советской культуры местным населением[447]. Два первых Всекарельских съезда советов (февраль и октябрь 1921 г.) приняли законодательные акты, установившие использование обоих языков в официальной сфере[448]. В марте 1922 г. ЦК РКП(б) закрепил этот статус указом, разрешившим школьное обучение на обоих языках[449].

Для того чтобы избежать негативной реакции среди карельского населения, руководство Карелии подчеркивало, что использование финского языка в качестве официального не преследует цель вытеснения или ущемления карельских диалектов, для которых в будущем предполагалось разработать собственный литературный язык. Однако на данном этапе использование карельского языка ограничивалось сферой повседневного устного общения, в то время как финский взял на себя функции нормативного письменного языка – схема, закрепленная в резолюции ЦИК КАССР 1924 г.[450] Тем самым концепция карело-финского языка становилась де-факто оправданием феннизации карелов, по крайней мере в области письменной культуры. Финское руководство Советской Карелии утверждало, что литературный финский язык служит естественным продолжением диалектов карельского языка, а его использование поможет сблизить карельские диалекты и со временем устранить препятствия, которые на данный момент ограничивали его применение за пределами устной речи[451].

[419] НАРК. Ф. П-207. Оп. 1. Д. 10. Л. 96.

[420] Злобина В. Э, Сийканен Л. Г. Коммунары. С. 157; Злобина В. Как погасили «Луч». С. 160.

[421] Никитина О.А. Коллективизация и раскулачивание… С. 117.

[422] НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 483. Л. 75; Ф. Р-690. Оп. 3. Д. 33/252а. Л. 4–7; Из истории раскулачивания в Карелии. 1930–1931. Документы и материалы. Петрозаводск: Карелия, 1991. С. 14–15.

[423] Пашлаков В.А. Лесосовхоз «Интернационал» // Карело-Мурманский край. 1932. № 7–8. С. 29.

[424] Список населенных мест АКССР… С. 48.

[425] Пашлаков В.А. Лесосовхоз «Интернационал». С. 30.

[426] НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 790. Л. 41.

[427] Список населенных мест АКССР… С. 48.

[428] НАРК. Ф. П-33. Оп. 1. Д. 37а, 37б.

[429] Список населенных мест АКССР… С. 62.

[430] НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 748. Л. 57.

[431] Kero R. Neuvosto-Karjalaa rakentamassa. S. 147.

[432] НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 748. Л. 54–55.

[433] НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 22/254. Л. 52.

[434] НАРК. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 748. Л. 55–56.

[435] Kero R. The tragedy of Joonas Harju of Hiilisuo Commune // Finnish Americana. 1982. No. 5. P 10.

[436] Punainen Karjala. 1933. 26. elok.; 23. marrask.

[437] Punainen Karjala. 1934. 21. maalisk.

[438] Построение новой пролетарской культуры было повторяющейся темой в работах и речах В. И. Ленина. См. подборку его текстов о советской культурной политике: Ленин В. И. О культуре. М.: Политиздат, 1985. См. также программные работы А.В. Луначарского, наркома просвещения с 1917 до 1929 г.: Луначарский А. В. Театр и революция. М.: Госиздат, 1924; Луначарский А. В. Десятилетие революции и культура. М.; Л.: Госиздат, 1927.

[439] Спивак Г. Ч. Могут ли угнетенные говорить? // Введение в гендерные исследования. Ч. II: Хрестоматия / С. В. Жеребкин (ред.). Харьков; СПб.: ХЦГИ, 2001. С. 649–670.

[440] Kotkin S. Magnetic Mountain. P. 198–237; Добренко Е.А. Формовка советского читателя. Социальные и эстетические предпосылки рецепции советской литературы. СПб.: Академический проект, 1997; Добренко Е. А. Формовка советского писателя: Социальные и эстетические истоки советской литературной культуры. СПб.: Академический проект, 1999; Сандомирская И. Книга о родине: Опыт анализа дискурсивных практик. Wien: Wiener Slawistischer Almanach, 2001; Steinberg M. Proletarian Imagination: Self, Modernity, and the Sacred in Russia, 1910–1925. Ithaca: Cornell University Press, 2002; Halfin I. Terror in My Soul: Communist Autobiographies on Trial. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003; Halfin I. Stalinist Confessions: Messianism and Terror at the Leningrad Communist University. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2009; Калинин И. «Угнетенные должны говорить» (массовый призыв в литературу и формирование советского субъекта, 1920-е – начало 1930-х гг.) // Там, внутри: Практики внутренней колонизации. С. 587–664; Хелльбек Й. Революция от первого лица: дневники сталинской эпохи. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

[441] Сталин И. В. О политических задачах университета народов Востока // Сталин И. В. Сочинения. Т. 7. М.: Госполитиздат, 1947. С. 138.

[442] См., например: GrenobleL. A. Language Policy in the Soviet Union. Dordrecht: Kluwer Academic Publishers, 2003. P. 120.

[443] На тему советской языковой и национальной политики существует огромная исследовательская литература. См., например: История национально-государственного строительства в СССР. 1917–1978 гг. / Редколл.: В. П. Шерстобитов (отв. ред.) и др. Т. 1. М.: Мысль, 1979; Т. 2. М.: Мысль, 1979; Connor W. The National Question in Marxist-Leninist Theory and Strategy. Princeton: Princeton University Press, 1984; Национальная политика России: История и современность / Ред. совет: В. А. Михайлов (отв. ред.) и др. М.: Русский мир, 1997; Hirsch F. Empire of Nations: Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union. Ithaca: Cornell University Press, 2005; Слёзкин Ю. Арктические зеркала: Россия и малые народы Севера / Авторизир. пер. с англ. О. Леонтьевой. М.: Новое литературное обозрение, 2008; Мартин Т. Империя «положительной деятельности»: Нации и национализм в СССР, 1923–1939. М.: РОССПЭН, 2011; Абашин С. Советский кишлак: Между колониализмом и модернизацией. М.: Новое литературное обозрение, 2015. Региональные аспекты этой политики на Северо-Западе России (включая Карелию) рассматриваются в: Карелы. Финны. Проблемы этнической истории; В семье единой; Барон Н. Власть и пространство.

[444] Клементьев Е. И. Языковая ситуация в Карелии: Состояние, тенденции развития // Карелы. Финны. Проблемы этнической истории. М.: ИЭА РАН, 1992. С. 113; Афанасьева А. И. Создание советской национальной автономии и некоторые вопросы языкового строительства // Вопросы истории Европейского севера: История Великого Октября на Северо-Западе России / Под ред. М. И. Шумилова. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 1987. С. 51.

[445] Анттикоски Э. Стратегии карельского языкового планирования в 1920-е и 1930-е гг. // В семье единой. С. 208.

[446] Текст декрета опубликован в: Карелия в годы восстановления народного хозяйства, 1921–1925 / Под ред. А. И. Афанасьевой и В. И. Машезерского. Петрозаводск: Карелия, 1979. С. 59–61.

[447] Политические и культурные аспекты, вкладываемые красными финнами в понятие «карело-финского языка», детально рассмотрены в: Anttikoski E. Neuvostoliiton kielipolitiikkaa: Karjalan kirjakielen suunnittelu 1930-luvulla. Lisensiaatintutkielma. Joensuun yliopisto, 1998. S. 63–91.

[448] Всекарельский съезд представителей трудящихся карел. С. 223–227.

[449] НАРК. Ф. П-682. Оп. 1. Д. 1/5. Л. 97.

[450] Советы Карелии, 1917–1992 / Под ред. Л. И. Вавулинской. Петрозаводск: Карелия, 1993. С. 111–112.

[451] Нуортева С. Проблема карельского языка в национальной политике АКССР // Карело-Мурманский край. 1927. № 3. С. 4.