В поисках социалистического Эльдорадо: североамериканские финны в Советской Карелии 1930-х годов: читать начало книги онлайн

Столь же разнообразны интерпретации переселенческой политики карельского правительства. Для одних Гюллинг и его помощники в Америке были подлинными марксистами, глубоко преданными идее социалистического строительства. Они искренне хотели создать государство «всеобщего равенства и братства», и не их вина, что попытка закончилась столь трагично[185]. Другие считают, что финское руководство Карелии в своей политике руководствовалось не коммунистическими, а националистическими идеями, формируя в Карелии этнически гомогенное финское население и мечтая о великой красной Финляндии[186]. Для третьих инициатива при проведении вербовки полностью принадлежала Коминтерну, руководствовавшемуся идеей мировой революции[187]. Четвертые подчеркивают чисто экономические факторы – заинтересованность карельского правительства в получении квалифицированной иностранной рабочей силы, новых технологий и инструментов[188].

Ситуация, сложившаяся в историографии, в значительной мере обусловлена узостью источниковой базы. Долгое время документы российских архивов были недоступны ученым: все материалы, касавшиеся иностранных рабочих, были засекречены уже с весны 1932 г. по указанию СНК СССР[189]. Последовавшие в 1937–1938 гг. репрессии против финнов также способствовали сокрытию информации о них. Пресса 1930-х гг. (как советская, так и североамериканская) не давала, да и не могла дать полной и объективной картины происходящего в силу политической ангажированности. Так, например, в ответ на американский и британский бойкот советского экспорта древесины[190] советские газеты начали публиковать речи и открытые письма североамериканских финнов, где те хвалили условия труда и жизни в СССР и критиковали западную прессу за «клевету»[191]. Финноязычная пресса в Северной Америке также публиковала многочисленные заметки и свидетельства о жизни в Советской Карелии, но эти тексты были, как правило, написаны иммигрантами, настолько разочаровавшимися в реалиях жизни в СССР, что они вернулись домой (без иллюзий и денег) уже после нескольких месяцев новой жизни. Немногочисленные мемуарные работы, опубликованные в середине 1930-х гг.[192], были мало кому известны и почти сразу забыты, историки вновь возвращаются к ним лишь теперь[193]. Тем не менее именно тогда уже начался спор о причинах «карельской лихорадки», и каждая из сторон – вербовщики и переселенцы – пыталась защитить свой взгляд на проблему. Важно и то, что уже в этих работах были представлены различные взгляды на советскую действительность периода первой пятилетки, и они гораздо подробнее, чем газеты, информировали заинтересованных читателей об особенностях жизни в Карелии и СССР, отражая не только недостатки, но и достоинства нового общества.

То же можно сказать и о письмах из Карелии 1930-х гг. Они весьма разнообразны по содержанию, в них можно найти всё – от наивных мечтаний и восторженного энтузиазма до непонимания, растерянности и, наконец, разочарования. Многие переселенцы не осмеливались писать открыто о своих лишениях, поэтому они лишь советовали друзьям и знакомым «повременить с переездом в Карелию». В то же время нельзя сказать, что разочарованными были абсолютно все. Многие авторы упоминали о трудностях, пребывая при этом в полной уверенности, что все проблемы скоро разрешатся. Они были вполне довольны работой и отношением людей и приглашали друзей посетить Карелию. Письма служили основным источником информации, с помощью которого иммигранты поддерживали связь с родственниками и друзьями в США, Канаде и Финляндии. Однако этот богатый пласт источников начал серьезно разрабатываться лишь в последнее время[194].

Последовавшее затем длительное молчание реэмигрантов легко объяснимо – то, что им самим пришлось пережить в сталинской России, или страх за оставшихся в Карелии родных заставлял умалчивать о своем прошлом. Например, Сильвия и Лаури Хокканен, проведшие в СССР почти восемь лет и сумевшие вернуться в Канаду в 1941 г., лишь пятьдесят лет спустя решились рассказать об увиденном[195]. Практически все мемуары, опубликованные в 19701990-е гг. в Америке, Финляндии и Швеции, – это яркое описание того культурного шока, который испытали переселенцы в начале своего пребывания в Карелии и не менее эмоциональные рассказы о последующих трудностях. Вполне объяснимо и то, что значительное место в воспоминаниях переселенцев уделено репрессиям. Все без исключения считают это время самым страшным периодом в своей жизни.

Те же, кто остался в Карелии и сумел выжить, долгое время не имели возможности честно рассказать свою историю, не говоря уже о том, чтобы писать воспоминания. Вышедший в Петрозаводске в 1976 г. сборник воспоминаний участников социалистического строительства в Карелии в 1920-1930-е гг. впервые за сорок лет – и то очень осторожно – упоминает о вкладе североамериканских финнов в развитие экономики республики[196]. Лишь в 1989 г., в разгар перестройки, Мейми Севандер – дочь Оскара Коргана, одного из организаторов переселенческой кампании из США в Карелию – опубликовала в двух центральных республиканских газетах письмо «Американские финны, откликнитесь!». В ответ Севандер получила большое количество писем от иммигрантов и их детей. Эта переписка, личные воспоминания и архивные исследования стали основой для четыре полуисследовательских, полуавтобиографических книг о «карельской лихорадке»[197].

Реэмиграция финнов из России 1990-х гг. вызвала новый всплеск интереса к проблеме пребывания североамериканских переселенцев в Карелии и новую волну воспоминаний[198]. Симптоматично, что и книги Севандер, и мемуары других иммигрантов написаны либо по-английски, либо по-фински, но не по-русски: очевидно, на травматический опыт 1930-х и 1940-х гг. наложилось стремление найти аудиторию в Канаде, США или Финляндии, т. е. в тех обществах, с которыми иммигранты себя идентифицировали. На русский язык до сих пор переведены только две книги Севандер[199]. Вместе с тем эти мемуары дают гораздо больше подробностей о жизни иммигрантов в СССР по сравнению с публикациями в прессе и воспоминаниями реэмигрантов 1930-х гг.

Интересен в этой связи один пример – воспоминания одной иммигрантки, написанные с промежутком в 35 лет. Ольга-Мария Копонен приехала в Карелию из Канады с мужем и маленькой дочкой в 1932 г., поверив в возможности социалистического общества. В 1935 г. муж умер от туберкулеза, позднее болезнь унесла и жизнь дочери. Сама Ольга-Мария трудилась на тяжелых лесозаготовительных и сплавных работах в разных районах Карелии, о чем и был первый ее рассказ, опубликованный в Петрозаводске в сборнике воспоминаний 1976 г. под названием «Женщины на лесозаготовках»[200]. Это вполне реалистичное повествование о тяжелой работе в лесу и в то же время восторженная, полная возвышенных идей картина дружного коллективного труда, настоящий гимн женщинам – передовым труженицам, строительницам коммунизма. Книга, вышедшая в 2002 г. в Вааса после реэмиграции Марии Копонен в Финляндию, это уже совсем иное повествование, рассказывающее о тяжелой, полной потерь и лишений жизни в Карелии[201].

Таким образом, до самого последнего времени основными источниками по изучению истории переселения североамериканских финнов в Карелию оставались газетные материалы того времени, мемуары и интервью реэмигрантов, записанные в Америке или Финляндии. Это объясняет, почему большинство исследователей «карельской лихорадки» до недавнего времени занимались, как правило, ее влиянием на финскую диаспору в Северной Америке. Ограниченная источниковая база и специфический характер личных свидетельств не позволяли осветить иммиграцию финнов в СССР как часть трансатлантической истории межвоенного периода, где в единое целое слились такие феномены, как стремление «красных финнов» преобразовать Советскую Карелию в национальную автономию, Великая депрессия на Западе и ускоренная индустриализация в СССР, политический активизм финнов-иммигрантов, а также индивидуальные истории и международная политика.

«Мы приехали строить социализм»

Как уже отмечалось, леворадикальные настроения были достаточно широко распространены среди американских финнов, и очень многие из них искренне верили в возможность построения социализма в Советском Союзе. В воспоминаниях иммигрантов можно отыскать массу примеров, свидетельствовавших о глубокой вере людей в справедливое общество, которое уже существует по другую сторону океана. Для них земной шар, как убеждали агитаторы, действительно крутился в ту сторону, в которую его поворачивали большевики[202]. Пропаганда достижений СССР была поставлена с большим размахом. Особо сильное впечатление на людей производил документальный фильм о жизни в Советской Карелии «Старое и Новое», демонстрировавшийся в США и Канаде[203]. Это была мечта, в которую хотелось верить, и агитаторы вполне искренне рисовали перед благодарными слушателями картины всеобщего равенства и братства, о которых многие, впрочем, имели достаточно смутное представление: «В Карелии нет лентяев и белоручек. Все занимают равное положение, а чиновники не носят белых воротничков и фетровых шляп, как в капиталистических странах»[204].

Чем абсурднее выглядели аргументы агитаторов, тем глубже порой оказывалось их воздействие, особенно на детей и молодежь. В одной из финских школ агитатор рассказывал о будущем царстве рабочих, всеобщем братстве и равенстве. Когда дети спросили, откуда у него такие сведения, коммунист ответил, что ему рассказал об этом Карл Маркс, который приезжал в Финляндию и беседовал с ним на летних праздниках в 1930 г.[205] Конечно, подобные рассказы и коммунистические идеалы родителей не могли не сказаться на восприятии детьми окружающей действительности. Иммигрант Калле Ранта вспоминал, что отец постоянно рассказывал ему о Марксе, Энгельсе, Ленине и о новой власти рабочих в России, где нет никаких кризисов и безработицы. «Я часто сидел с угрюмым видом и чувствовал, что скоро водоворот капитализма поглотит все мои надежды и планы. Как ни нелепо звучит, но именно это отражало мое тогдашнее отношение к миру»[206]. Мейми Севандер, дочь Оскара Коргана, которой к моменту переезда семьи в СССР было 11 лет, во всех своих книгах указывала, что идеологические мотивы и связь североамериканских финнов с коммунистическими и социалистическими организациями являлись главными причинами карельского исхода.

Можно не сомневаться, что среди тех, кто когда-то покинул Финляндию по политическим соображениям, оставалось много людей, верных своей мечте о коммунизме и мировой революции. Советская Карелия виделась для них местом воплощения этой мечты в жизнь. Те, кто писал в газеты: «Мы приехали в Советский Союз для того, чтобы вместе с вами строить социализм»[207], не лукавили; они действительно так думали, по крайней мере поначалу. Весьма активная пропагандистская кампания, развернутая левой печатью и предшествовавшая вербовке, принесла свои плоды. Отметим, однако, что, по нашим примерным подсчетам, из всей массы переселенцев коммунисты составляли менее 15 %[208]. Эти данные косвенно подтверждаются и действиями компартий США и Канады, руководство которых вводило ограничительные квоты для выезжающих в Карелию членов партии в 15–20 %[209].

Кроме того, никакая пропаганда даже среди радикально настроенных слоев иммигрантов не смогла бы оказаться столь действенной, не разразись Великая депрессия. Политические и идеологические мотивы, несомненно, сыграли свою роль при принятии людьми решений о переезде, но на первом месте всё же стояли экономические причины. Это относится практически ко всем иммигрантам из Канады и большинству переселенцев из США. Во многих воспоминаниях и интервью рисуется примерно одна и та же картина:

Вербовщики убеждали людей в том, что «гораздо лучше строить своими руками социализм в Карелии, чем страдать в эксплуататорской стране от голода и безработицы»[213]. Левые газеты апеллировали и к чувству долга – русские товарищи сражаются не только за свою свободу, но и за свободу всего пролетариата; в свою очередь американские рабочие должны своим трудом помочь в укреплении революционных достижений[214]. Но для людей, угнетенных безработицей и страхом за будущее детей, гораздо важнее были другие аргументы: «В СССР все имеют равные возможности. Здесь нет ни одного нищего, ни один человек не ложится спать голодным, нет очередей за хлебом; оказывается бесплатная медицинская помощь, выплачиваются пенсии престарелым, предоставляются санатории и дома отдыха рабочим»[215].

Усиливали действие пропаганды и рассказы очевидцев, посещавших Карелию в качестве гостей, делегатов конференций и т. д. Побывавшие в Петрозаводске рассказывали о высоких заработных платах и низких ценах, об уверенности людей в завтрашнем дне, что производило сильное впечатление на людей, живших в постоянном страхе перед будущим. Одна из иммигранток Айно Стренг, например, вспоминала:

Объявление о прощальном концерте в зале рабочего объединения в г. Портланд, штат Орегон, в связи с отъездом в Карелию Тойво и Хилмы Тасанен.

Источник: НАРК Ф. Р-3631. Оп. 1. Д. 1. Л. 1

Для канадских финнов главным было то, что в Карелии можно было найти работу, которой они лишились здесь, а вместе с ней высокую заработную плату и дешевую жизнь. Напомним, что основная волна финской эмиграции в Канаду – это первая половина 1920-х гг. Многие до депрессии еще не успели как следует обустроиться в чужой стране, и потеря работы для них оборачивалась катастрофой. Иммигрантов увольняли первыми, к тому же финны трудились в наиболее пострадавших во время кризиса отраслях – строительстве, лесной, горной промышленности и сельском хозяйстве.

Для большинства переселенцев из США экономические причины также стояли на первом месте, однако они не ограничивались только угрозой безработицы. Если основной поток иммигрантов из Канады составляли финны, потерявшие работу во время кризиса и находившиеся в бедственном положении, то социальный состав переселенцев из США был гораздо более пестрым. Многие из них принадлежали к достаточно обеспеченным слоям населения, о чем свидетельствовали взносы в машинный фонд и имущество, которое переселенцы везли с собой. Большинство имело собственные дома и машины, что считалось уже нормой в финской иммигрантской диаспоре США. Встречались среди переселенцев и богатые люди: в личных карточках некоторых значились такие сведения, как «владелец собственной адвокатской конторы», «хозяин фермы ценностью в 20 тысяч долларов», «собственник авторемонтной мастерской стоимостью 8 тысяч долларов» и т. д.[217]

Для этих людей, уже многого добившихся в Америке, важными мотивами к переезду были не только желание найти достойную работу по специальности, но и обеспечение своей старости и будущего детей. Возможность дать детям образование, от дошкольного до высшего, причем на финском языке, становилась для многих семей одним из решающих аргументов в пользу переезда в Карелию. Дагнэ Сало, приехавшая с родителями в Петрозаводск в 1931 г. и ставшая впоследствии заслуженным учителем Карелии, вспоминала:

Переезд в Карелию вполне благополучных в экономическом отношении семей во многом можно объяснить и тем, что практически никто из иммигрантов абсолютно не представлял себе реального положения вещей и страны, куда они ехали. Конечно, далеко не все безоговорочно верили вербовщикам, тем более что те, как правило, изначально предупреждали о трудностях, которые ждут иммигрантов. Им не обещали золотые горы сразу по приезду, а напротив, говорили о проблемах со снабжением, жильем, советовали взять с собой достаточное количество одежды, предметов домашнего обихода, рабочих инструментов, поскольку многого в Карелии просто нет. Матти Тенхунен, которого впоследствии часто обвиняли в обмане, с самого начала предупреждал переселенцев: «Мы нуждаемся в действительных работниках, а не в искателях счастья и благополучия. Советский Союз – это не дом отдыха для престарелых… Вам надо привыкнуть есть черный хлеб вместо белого… Вы не получите ни мяса, ни масла, ни многих других продуктов, которые вы привыкли видеть на своем столе…»[219]

Многие иммигранты понимали, что жизнь в Советском Союзе будет непростой. По воспоминаниям Мириам Ноусиайнен, которой в момент переезда в Карелию было восемь лет, перед отправлением отец сказал ей: «Допивай свое молоко, мы едем туда, где ты его очень долго не увидишь…» Много лет спустя она говорила: «Сейчас я не могу представить, как мог отец решиться поехать с двумя маленькими детьми в страну, где, как он прекрасно знал, не было никаких условия для нормального существования? О чем он думал? На что надеялся?»[220] Такие вопросы впоследствии задавали многие, и объяснить, пожалуй, это можно лишь одним: то, с чем переселенцы столкнулись в реальности, среднестатистический американец, привыкший к определенному, пусть даже и невысокому по американским меркам уровню жизни, просто не мог себе представить. Тем более что часто о трудностях говорили лишь мимоходом, подчеркивая их временный характер. Главный же упор в агитации делался на обеспечение стабильной работой и заработной платой и на построение скорого счастливого будущего. И эти обещания стабильности и уверенности в завтрашнем дне в бескризисном обществе вдохновляли людей на переезд.

Помимо политических и экономических причин не следует забывать и культурный фактор. Большинство финнов, уехавших когда-то с родины в поисках работы и лучшей доли, нашли себе занятие за океаном. Но Америка так и не смогла заменить им отечество, что еще острее ощущалось в условиях кризиса. Этническая и культурная изолированность финнов, языковые проблемы и подозрительное отношение властей из-за их политического радикализма еще острее ставили вопрос об интеграции в американское общество. Многие решали этот вопрос отъездом. В то же время для тех, кто сражался на стороне красных в Гражданской войне и активно участвовал в деятельности коммунистических организаций в Северной Америке, возвращение в Финляндию – где компартия была официально запрещена – было проблематично. Для многих других это было равносильно капитуляции, поскольку дало бы повод для насмешек со стороны тех, кто изначально не советовал ехать в Новый Свет. Многим просто некуда было возвращаться.

И в этой ситуации Карелия становилась еще более привлекательной. Она была географически близка к Финляндии, имела такую же природу и климат, и финский был в ней вторым официальным языком. Как вспоминала Айно Стренг: «Мы были очень довольны, что едем в финноязычную Восточную Карелию. Нам было радостно осознавать, что Финляндия так близко. Лишь большой лес был между нами»[221]. В газетных статьях, посвященных Советской Карелии, действительно много внимания уделялось развитию финского языка, национальной культуры и той поддержке, которую республиканские власти оказывали финским переселенцам. Вербовщики утверждали, что в Карелии финны будут занимать не последнее, а первое место среди иммигрантов, они получат новый, высокий статус именно благодаря своей принадлежности к финской нации[222]. И многие действительно были полностью уверены в покровительстве и всеобщей любви, которые они найдут на новой родине. Некоторые даже смеялись над ехавшими в Карелию шведами, не понимая, что те будут там делать, абсолютно не зная финского языка[223].

Следует учитывать и такую распространенную в финской диаспоре культурную ценность, как корпоративность. Во многих воспоминаниях можно найти тому свидетельства: «В Детройте было много финнов. Все мы помогали друг другу. Еще там была очень сильная коммунистическая партия. Многие наши знакомые в ней состояли, хотя и не все понимали смысл идей. Но у финнов просто так принято, если твой сосед или хороший знакомый советует где-то участвовать, то почему бы и нет…»[224] Это в полной мере можно отнести и к принятию решений о переезде в Карелию. Для многих важным аргументом было то, что все вокруг уезжали, и они решали, что лучше присоединиться к соседям, родственникам и друзьям, чем остаться одним в Америке[225]. «Мой отец хотел переехать, он так решил, и мы переехали. Отец не вступил в партию, но многие его друзья были коммунистами и переехали в СССР. Финны жили вместе, как единая семья, и все решили ехать строить социализм. Отец сделал то же самое»[226].

Были среди иммигрантов и те, кто надеялся округлить свой капитал, занявшись предпринимательством на новом месте. Были и откровенные авантюристы, искатели приключений. Продолжение поисков Эльдорадо в наибольшей степени свойственно именно тем, кто уже однажды искал его и не нашел.

Энтузиазм и предвкушение перемен испытывали все переселенцы, даже те, кто не слишком верил пропаганде коммунистической печати. При отправлении кораблей люди кричали «ура» и пели Интернационал. Тяжелое многодневное путешествие многим запомнилось именно этим небывалым подъемом и восторженным ожиданием чего-то светлого и радостного. «Мы ехали строить социализм, мы ехали в свободную страну, где нас встретили как лучших друзей!» – вспоминал 70 лет спустя Юрьё Мюллюхарьо[227]. Никто не знал, какие трудности ожидают их впереди.

Глава 4

Крах переселенческой политики

Первые впечатления и первые трудности

[185] Hudelson R., Sevander M. A Relapse of Karelian Fever // Siirtolaisuus / Migration. 2000. No. 2. P. 31–35.

[186] Pogorelskin A. New perspectives on Karelian Fever; Kangaspuro M. NeuvostoKarjalan Taistelu Itsehallinnosta.

[187] Sariola S. Amerikan kultaan; Rautkallio H. Suuri viha: Stalinin suomalaiset uhrit 1930-luvulla. Porvoo: WSOY, 1995.

[188] Tuomi K. The Karelian Fever; Kero R. Emigration of Finns…

[189] НАРК. Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 19/213. Л. 5–6.

[190] Budish J.M., Shipman S. S. Soviet Foreign Trade: Menace or Promise. New York: H. Liveright, 1931; Embargo on Soviet Products, Hearing in the US Congress, 19–21 February 1931. URL: http://hdl.handle.net/2027/mdp.39015055421732.

[191] Красная Карелия. 1931. № 34. С. 3; № 41. С. 3; № 44, С. 2.

[192] Suomela V. Kuusi kuukautta Karjalassa: Mitä siirtolainen näki ja koki Neuvosto-Karjalassa. Sudbury: Vapaa Sana Press, 1935.

[193] Lindström V. “Heaven or Hell on Earth?”

[194] Saramo S. Life Moving Forward: Soviet Karelia in the Letters & Memoirs of Finnish North Americans: PhD Dissertation. York University, 2014.

[195] Hokkanen S., Hokkanen L, Middleton A. Karelia. Помимо мемуаров супругов Хокканен можно упомянуть воспоминания, вышедшие в 1970-1980-х гг.: Tuomi K. The Karelian Fever; Boucht C. Onnea etsimässä; Boucht C. Karjala kutsuu.

[196] См., например: Нурминен В. Г. На Лыжной фабрике // На фронте мирного труда. Воспоминания участников социалистического строительства в Карелии. 1920–1940. Петрозаводск: Карелия, 1976. С. 43–46; Сундфорс X.X. На целлюлозном заводе // Там же. С. 22–25; Туоми Э. В. Памятник Ильичу // Там же. С. 49–52.

[197] SevanderM. They Took My Father; SevanderM. Red Exodus; SevanderM. Of Soviet Bondage; Sevander M. Vajeltajat.

[198] См., например: Miettinen H., Joganson K. Petettyjen toiveiden maa. Saarijärvi: Gummerus kirjapaino OY, 2001; Ranta K. Arpi korvassa ja sydämessä. Helsinki: WSOY, 2000; Komulainen E. A. Grave in Karelia; Zlobina V. Heidän ihanteensa murskattiin. Tyttären tarina Säde-kommuunasta Neuvosto-Karjalassa. Turku: Siir-tolaisuusinstituutti, 2017.

[199] Севандер М. Скитальцы; Севандер М, Хертцель Л. Они забрали у меня отца: американские финны в сталинской России. Петрозаводск: Изд-во КГПА, 2010.

[200] Копонен М. В. Женщины на лесозаготовках // На фронте мирного труда. С. 80–84.

[201] Koponen M. Tavallisen ihmisen tarina. Vaasa: Ykkös-Offset OY, 2002.

[202] Ranta K. Arpi korvassa… S. 42.

[203] Tuomi K. The Karelian Fever. P. 63.

[204] Цит по: Kero R. Suuren Länteen. S. 278.

[205] Ibid. S. 36.

[206] Ranta K. Arpi korvassa… S. 41, 36.

[207] Красная Карелия. 1932. 28 марта.

[208] Такала И. Р. Финны в Карелии и России. С. 38.

[209] Efremkin E. ‘Karelian Project’ or ‘Karelian Fever’? P. 67.

[213] Nevalainen P. Punaisen myrskyn suomalaiset. S. 277.

[214] Hovi R.-L. Amerikansuomalaisten maanviljelyskommuuni Etelä-Venäjällä // Turun Historiallinen Arkisto. 1971. Vol. XXV. S. 283.

[215] Интервью с Карло Ранта.

[217] Kero R. Suuren Länteen. S. 272.

[219] Peltoniemi T. Kohti parempaa maailmaa. Helsinki: Otava, 1985. S. 106.

[220] Middleton A. Karelian Fever: Interviews with Survivors // Journal of Finnish Studies. 1997. Vol. 1, no. 3. P. 179.

[221] Boucht C. Onnea etsimässä. S. 41.

[222] Ranta K. Arpi korvassa… S. 36; Pogorelskin A. Why Karelian Fever? S. 25.

[223] Boucht C. Onnea etsimässä. S. 60.

[224] Интервью с Карло Ранта.

[225] Интервью с Робертом Маннером // Устная история в Карелии. Вып. 2. С. 137.

[226] Интервью с Гуннаром Ингстремом. Чална, июнь 2003 г., хранится в архиве Лаборатории по проблемам скандинавских стран и Финляндии Петрозаводского государственного университета.

[227] Интервью с Юрьё Мюллюхарьо. Петрозаводск, май 2002 г., хранится в архиве Лаборатории по проблемам скандинавских стран и Финляндии Петрозаводского государственного университета.