В поисках социалистического Эльдорадо: североамериканские финны в Советской Карелии 1930-х годов: читать начало книги онлайн

Гараж треста «Карелавто» в Петрозаводске, 1930-е гг. Автор съемки не установлен, из фондов Национального архива Республики Карелия

Поскольку карельское руководство должно было каждый год подавать заявки в Москву с указанием точного числа иммигрантов, которые должны были переехать на работу в Карелию, то при формировании планов завоза рабочих из США и Канады многие организации стремились заранее закрепить за собой как можно больше специалистов, часто не учитывая, будет ли действительно для них работа. Именно с такой проблемой столкнулись в 1932 г. североамериканские финны, направленные на работу в республиканский трест «Карелшунгит». Трест был основан руководством Карелии в апреле 1932 г. для добычи шунгита – горючего ископаемого минерала, который предполагалось использовать на ряде ленинградских промышленных предприятий в качестве замены угля. Под эти планы Карелшунгит в 1932 г. заключил договор с Переселенческим управлением о поиске и найме специалистов в США и Канаде, и в том же году в Карелию из Америки приехало 76 человек для работы на рудниках треста. Однако ни одно из ленинградских предприятий так и не перевело свой производственный процесс на использование шунгита, в результате чего завербованные горняки (как иностранные, так и местные) остались без работы[389].

Кроме того, как уже отмечалось, между североамериканскими финнами и руководством их предприятий довольно часто возникали конфликты, особенно на первых порах, поскольку местное начальство не понимало или не принимало тех форм организации труда, которые пытались внедрить иммигранты. Так, в 1932 г. произошел крупный скандал между иностранными рабочими и дирекцией рудника Карелгранита в селе Шокша, расположенном примерно в 50 км к югу от Петрозаводска. Помимо стандартного списка претензий бытового характера (жилищный вопрос, медицинское обслуживание, питание и пр.), переселенцы открыто обвинили дирекцию в саботаже. В частности, они сообщили руководству треста, что им приходится работать в руднике на добыче гранита самыми примитивными орудиями труда – ломами – без специальной обуви и даже рукавиц, в то время как привезенные ими из США машины в течение нескольких месяцев простаивали на складе, а одна даже успела прийти в негодность[390]. Несмотря на эти обвинения, забюрократизированность советской экономики была столь велика, что руководство треста оказалось не в силах заставить управляющего шокшинскими разработками улучшить их бытовые или рабочие условия. Переписка руководства с рудником шла почти полгода и практически ни к чему не привела.

Неудивительно, что в подобных условиях некоторые организации довольно быстро теряли квалифицированных специалистов из США и Канады, которые переводились на другие предприятия, уезжали из Карелии в другие регионы СССР или реэмигрировали. Однако будет упрощением подчеркивать исключительно негативные стороны участия иммигрантов в первой пятилетке. В Карелии они также столкнулись с иным отношением к труду, что способствовало их осознанию себя как активных строителей социализма.

Добыча шунгита, 1930-е гг. Автор съемки не установлен, из фондов Национального архива Республики Карелия

Несмотря на очевидные успехи ускоренной индустриализации, многие трудовые достижения в годы первых пятилеток были следствием жесткой интенсификации труда. Выполнение нереальных повышенных заданий достигалось путем чудовищного напряжения сил рабочих, или, как писал Лев Троцкий, «в огромной степени за счет человеческих мускулов и нервов»[391], что подхлестывалось газетными лозунгами, скорее напоминавшими военные сводки, когда пресса сообщала о «подвигах» и «прорывах» на «трудовом фронте». Трудовой мобилизации были посвящены речи руководящих работников всех рангов, и фраза Сталина о том, что «кадры решают всё», стала одним из символов советской индустриализации[392].

Вместе с тем энтузиазм и самоотверженность миллионов трудящихся в те годы не были выдумкой сталинской пропаганды, а являлись несомненной реальностью того времени. Свидетельства атмосферы массового трудового воодушевления можно отыскать и в художественной литературе 1930-х гг., и во многих личных документах – письмах, дневниках, воспоминаниях. Восторг созидания, ожидание счастья, справедливости и братства были эмоциями того времени – продуктами советской культуры, но одновременно и неотъемлемой частью личного опыта миллионов советских людей. Советское руководство рассматривало массовый энтузиазм как ценный рабочий ресурс и активно апеллировало к нему – сначала через внедрение ударничества и социалистического соревнования, а в годы второй пятилетки через поощрение стахановского движения. В то же время в этом исключительном напряжении человеческих сил был элемент социального контракта, и он относился не только к материальному поощрению ударников и подспудной реабилитации идеологии потребления, которые нашли выражение в одной из расхожих фраз Сталина, произнесенной им на Первом всесоюзном совещании стахановцев в 1935 г.: «Жить стало лучше, жить стало веселей»[393]. Для советских людей – по крайней мере для тех из них, кто освоил и воплотил в себе социалистические идеи культуры и прогресса – энтузиазм был эмоцией, позволявшей им преодолевать «временные трудности», которые стали неотъемлемой частью жизни и работы в СССР начала 1930-х гг.

Иностранные рабочие, какими бы странными ни казались им порой методы организации труда, после приезда в СССР не могли не проникнуться атмосферой времени и сразу начинали активно включаться в советские ритуалы, нарративы и практики. Например, следующий фрагмент воспоминаний Вильо Нурминена, рабочего Лыжной фабрики, приехавшего в Карелию из Канады, показывает, как североамериканские иммигранты впитывали новые социалистические ценности и идеалы:

Воспоминания Нурминена были написаны в 1976 г. в жанре социалистических мемуаров, и автор едва ли мог предложить для интерпретации своего опыта работы в 1930-х гг. иные термины, кроме самоотверженности, энтузиазма и превосходства над капиталистическими формами труда. В то же время личный опыт Нурминена, лежащий в основе этого нарратива, – вовсе не вымысел. Действительно, Лыжная фабрика славилась своими ударниками, передовиками и стахановцами, среди которых немало было и североамериканских финнов[395]. Самоотверженность и работоспособность американских и канадских рабочих в первой половине 1930-х гг. часто упоминалась и в прессе того времени, и в более поздних воспоминаниях. Наконец, взгляды иммигрантов на социалистический труд отражали стихи и песни, которые они сочинили в Советской Карелии. В этих произведениях рабочий энтузиазм оказывался гораздо лучшим вложением в будущее, чем доллары или недвижимость:

В местной прессе североамериканские рабочие стали олицетворением энтузиазма и солидарности рабочего класса. Неудивительно, что именно квалифицированные американские рабочие сооружали в столице Карелии памятник вождю мирового пролетариата. Памятники Ленину после его смерти возводились по всей стране, между регионами шло даже негласное соревнование «у кого Ленин выше». Карелия оказалась впереди многих: выполненный по проекту известного ленинградского скульптора Матвея Манизера, монумент оказался весьма внушительным по размерам и не слишком вписывался в архитектурный ансамбль XVIII в. Круглой площади, которая с тех пор стала называться площадью Ленина. Высота фигуры – 6,5 м, общая высота с гранитной трибуной, с которой революционный вождь будто бы произносит пламенную речь, – 11 м. Вся композиция сложена из 14 глыб серого гранита совокупным весом свыше 140 т[397].

Весной 1933 г. в республике был проведен добровольный сбор средств на строительство памятника. На острове Гольцы в Онежском озере заключенные нарождавшегося ГУЛАГа заготовили гранитные плиты и блоки, которые на баржах были перевезены в Петрозаводский порт. От порта до площади многотонные глыбы на деревянных санях тащили к месту тракторами.

Памятник Ленину в Петрозаводске на площади 25 Октября (сейчас площадь Ленина), 25 февраля 1937 г. Автор съемки не установлен, из фондов Национального архива Республики Карелия

Провоз наиболее тяжелых блоков занимал несколько суток, поскольку самый прямой и удобный путь следования был исключен: проспект Карла Маркса, напрямую соединявший порт с площадью, был тогда единственной заасфальтированной улицей в Петрозаводске и перевозка по ней тяжелых блоков разрушила бы асфальтовое покрытие. Поэтому гранитные глыбы перевозили по маршруту, в три раза превышавшему оптимальный. Возглавить эту ответственную и тяжелую работу поручили Эйно Туоми, трактористу Матросского лесопункта, родившемуся в Мичигане и переехавшему в Карелию из Канады в 1932 г.[398]Обрабатывали гранитные блоки опытные каменотесы, многие из которых были североамериканскими финнами: Ёхан Хаутамяки, Август Раутио, Виктор Римпиля и др.[399] Памятник высекали

по деревянному эскизу, процесс контролировал сам Манизер. Работа оказалась тонкой, требовавшей особого мастерства: каменотесы смогли высечь даже такие мелочи, как шнурки на ботинках вождя. 7 ноября 1933 г., в годовщину революции, монумент был торжественно открыт. Во многих отношениях памятник Ленину в Петрозаводске воплотил мечты 1930-х гг. о грандиозном будущем, которое можно достичь через труд и энтузиазм, – мечты, которые разделяли большинство канадских и американских иммигрантов.

Североамериканские сельскохозяйственные коммуны

В сельском хозяйстве трудилось чуть более 3 % североамериканских переселенцев, однако именно они стали в республике одними из первых организаторов сельскохозяйственных коммун и коллективных хозяйств.

В российской истории концепт «коммуна» стал синонимом социальных экспериментов первой половины ХХ в., приобретя в итоге односложную социально-бытовую трактовку («коммунальная квартира»)[400]. Но сразу после революции трудовые коммуны – и как национально-административные образования (Карельская трудовая коммуна, трудовая коммуна немцев Поволжья), и как формы организации труда и быта небольших коллективов людей – многим в мире представлялись символом народовластия, когда все наравне со всеми участвуют и в производительном труде, и в управлении производством, и в организации жизни. Желающих поучаствовать в новом социальном эксперименте оказалось немало, и советское правительство в начале 1920-х гг., как уже отмечалось выше, всячески поощряло промышленную и сельскохозяйственную иммиграцию иностранных рабочих и фермеров, которые должны были дефицитными орудиями и передовыми знаниями помочь строить социалистическое хозяйство.

В июне 1921 г. Совет труда и обороны издал постановление об американской промышленной эмиграции, первый пункт которого гласил: «Признать желательным развитие отдельных промышленных предприятий или групп предприятий путем сдачи их группам американских рабочих и индустриально развитым крестьянам на договорных условиях, обеспечивающих им определенную степень хозяйственной автономии»[401]. Следствием этого постановления стали, в частности, договоры с американскими представителями международной рабочей организации «Индустриальные рабочие мира» об эксплуатации ряда предприятий Сибири (Кузбасс, Томск) и на Урале (Надеждинский завод). Так, в январе 1922 г. в Кемерово появилась Автономная индустриальная колония «Кузбасс», просуществовавшая до 1926 г. [402] В октябре 1922 г. в Сальском районе Ростовской области (Северный Кавказ) американские финны основали интернациональную сельскохозяйственную коммуну «Сеятель» (название было выбрано как отсылка к городу Сиэттл, откуда приехали ее основатели), на полях которой трудились рабочие одиннадцати национальностей. Кроме этой коммуны, на Дон прибыли из США еще три группы, создавшие коммуны – «Койт», «Калифорния» и «Сан-Франциско»[403].

Основание сельскохозяйственной коммуны в Карелии было делом более проблематичным. Географическое положение Карелии – в 1920-1930-е гг. южная и северные границы республики проходили по 61-й и 68-й параллелям северной широты соответственно – определило достаточно суровые природно-климатические условия, вследствие чего сельскохозяйственное производство не являлось основным видом занятий крестьян. Почти половину дохода крестьянского хозяйства составляли заработки от отхожих промыслов. В северных районах и Поморье отходничество являлось основным видом деятельности крестьян – своего хлеба хватало лишь на два-три месяца в году и здесь на хозяйство в среднем приходилось лишь 0,1 га пахотной земли. В южной Карелии хозяйства имели около 1,8 га посевов[404]. В 1920-е гг. экономическую основу развития карельской деревни продолжало составлять мелкотоварное крестьянское производство. Дробные единоличные хозяйства обрабатывали небольшие земельные площади, использовали отсталую агротехнику (подсека, трехполье) и примитивный инвентарь (деревянная соха, борона-«суковатка», косы, серпы). Местные породы скота были малопродуктивными, давая в среднем 700 л молока в год[405].

Тем не менее еще до начала коллективизации в карельской деревне начали внедряться коллективные формы труда, прежде всего в виде сельскохозяйственной и промысловой кооперации. Первые коммуны и совхозы (государственные сельскохозяйственные предприятия) возникли в республике в 1919 г. на месте бывших монастырских или церковных хозяйств, поскольку крупных помещичьих имений в крае просто не было. Так, коммуна имени Ленина располагалась на землях бывшей архиерейской дачи в окрестностях Петрозаводска, а Совхоз № 1 был организован путем преобразования бывшего «городского огорода», и его основной задачей стало «снабжение горожан продуктами огородничества, кролиководства и молочной фермы»[406]. Несмотря на все меры, принимаемые к развитию новых форм социалистической собственности, приживались они плохо. Коммуны разваливались через несколько месяцев (за исключением коммуны им. Ленина, просуществовавшей до 1926 г.), а четыре созданных в начале 1920-х гг. совхоза влачили жалкое существование из-за отсутствия оборотных средств, малой производительности труда и дороговизны рабочих рук. В 1926 г. чистый доход Совхоза № 1 (самого жизнеспособного из четырех) составил за год 41 руб. 12 коп.[407]

Тем разительнее на этом фоне выглядели успешно работающие коллективные хозяйства, организованные финнами-иммигрантами. В середине 1920-х гг. появились коммуны «Pohjan pojat» («Сыны Севера») в Ухтинском районе и «Raataja» («Труженик») в Кондопожском. Наибольшую же известность получила коммуна «Säde» («Луч»), созданная финнами из канадской провинции Онтарио.

Еще в 1922 г. финские шахтеры города Кобальта объединились в артель для переселения в Карелию, однако переговоры с карельским правительством затянулись на три года и лишь в 1925 г. был решен вопрос о выделении коммуне участка земли в 91 га примерно в 2 км от г. Олонец на юге республики. К этому времени артелью было собрано 14 тыс. долларов, часть средств была потрачена на покупку трактора «Фордзон», пилорамы и самого необходимого инвентаря. Осеню 1925 г. первая группа коммунаров из трех человек прибыла в Карелию. В июне 1926 г. приехала вторая группа переселенцев – 9 человек, которая привезла с собой еще один трактор, циркульную пилу, сельскохозяйственный инвентарь и различные столярные и слесарные инструменты. К осени было расчищено и распахано 11 га заболоченной поросшей кустарником земли, построены жилой дом, баня, скотный двор, погреб, помещение под пилораму и дорога до Олонца. Весной 1927 г. прибыли из Канады еще 5 семейств, и в этом же году члены коммуны расчистили дополнительно 12 га земли, пополнили скотный двор до 11 коров и положили начало свиному стаду[408]. Так начиналась история «Сяде».

К 1930 г. строительство усадьбы было закончено. В центре возвышалась водонапорная башня, куда при помощи электрического двигателя качали воду из колодца. Вода подавалась по трубам на кухню и в пекарню, скотный двор, в конюшню, свинарник, маслобойню, баню. Здесь же находились кузница, лесопилка, рига, овощехранилище, зерносушилка, сараи для машин[409]. Это было одно из наиболее современных и технологически продвинутых хозяйств в Карелии того времени.

Основным направлением хозяйства коммуны было животноводство. Первые коровы были местной породы («тасканки»), затем из Финляндии привезли скот восточно-финской породы. К 1930 г. в хозяйстве было 15 дойных коров, 7 нетелей и 8 телят. Условия содержания, ухода и кормления скота были образцовыми, серьезное внимание уделялось травосеянию и созданию кормовой базы, скотный двор был хорошо оборудован и электрифицирован. Как следствие, коммуна сразу же стала занимать первые места в районе по удоям. Выяснилось также, что местный скот, считавшийся мало-молочным, при должном содержании был способен давать не меньшие удои, чем импортный. В 1928/29 хозяйственном году средний удой коров восточно-финской породы в коммуне был 2560 л, а местных пород – 2250 (при среднем удое по республике 700800 л)[410]. Продажа молока приносила большой доход, как и выращивание породистых быков по заказу Наркомзема и продажа свиного мяса и поросят. В мае 1933 г. животноводческое хозяйство коммуны было названо одним из лучших в Карелии[411].

В 1929 г. в «Сяде» впервые посеяли пшеницу. С 1930 г., когда от опытной станции Ленинградской области было получено 10 кг яровой пшеницы для испытания ее в условиях севера, коммуна в течение нескольких лет снабжала соседние колхозы семенным материалом[412]. Урожаи были на 40–50 % выше средних урожаев по РСФСР, что во многом объяснялось широкой механизацией работ: помимо тракторов, которые впервые появились на Олонецкой равнине, коммунары использовали механическую молотилку и ряд других сельскохозяйственных машин[413]. Несколько раз коммуна была представлена на сельскохозяйственных выставках в Москве, и в 1934 г. участники выставки получили золотые медали и автомашину в качестве премии[414].

Первые годы члены коммуны не получали денежного вознаграждения за свой труд, им предоставлялись лишь бесплатное питание и жилье. Несколько окрепнув, правление стало выдавать каждому работнику по 10 руб. в месяц и на детей, в зависимости от возраста, от 20 до 40 руб. в год. Женщины были освобождены от многих домашних обязанностей. Общественная столовая обеспечивала всех четырехразовым питанием, в коммуне работали прачка и уборщица. Всей жизнью и работой руководило правление из пяти человек, в состав которого обязательно входила женщина. Первым председателем правления был Калле Лахти, в 1929 г. его сменил Калле Сийканен. Большое внимание уделялось культурной работе: в коммуне была библиотека, выписывалось 11 наименований газет и журналов, в клубе был четырехламповый приемник, бильярд, шашки, шахматы. Работал драматический кружок и самодеятельный эстрадный оркестр, под звуки которого танцевали в субботние вечера[415].

Понятно, что коммуна вызывала живой интерес у жителей района и в республике в целом – подобного хозяйства раньше никто не видел. В «Сяде» постепенно стали вступать местные крестьяне, сюда приезжали делегации из различных уголков Карелии и соседних российских областей. Например, только в 1931 г. коммуну с экскурсиями посетило 92 группы из Ленинградской области и КАССР[416]. На опытных участках проходили практику ученики школы колхозной молодежи и студенты Ленинградской сельскохозяйственной академии. Пресса активно пропагандировала опыт коммуны, особенно много материалов о «Сяде» публиковалось на рубеже 1920-1930-х гг. с началом коллективизации: жизнь и труд коммунаров преподносились как наглядный пример преимуществ колхозного строя. Писатели Эмиль Паррас и Лаури Луото с восторгом отзывались о коммуне в своих произведениях[417], ее гостями были знаменитый датский писатель Мартин Андерсен-Нексе и немецкий художник Генрих Фогелер[418].

[389] НАРК. Ф. Р-973. Оп. 1. Д. 1/4. Л. 89–93; Ф. Р-690. Оп. 1. Д. 254. Л. 51.

[390] НАРК. Ф. Р-46. Оп. 1. Д. 2. Л. 80–82.

[391] Троцкий Л. Д. Успехи социализма и опасности авантюризма // Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). 1930. № 17–18. URL: http://web.mit.

[392] Сталин И. В. Сочинения. Т. 14. М.: Писатель, 1997. С. 61.

[393] Там же. С. 85. О реабилитации культуры потребления см.: Kotkin S. Magnetic Mountain… P. 123–129, 177–179.

[395] Там же.

[397] Фарутин А. Петрозаводск знаменит! // Независимая газета. 2000. 14 ноября.

[398] Туоми Э.В. Памятник Ильичу // На фронте. С. 49–52.

[399] Севандер М. Скитальцы. С. 86–87.

[400] Дюран Д. Коммунизм своими руками: Образ аграрных коммун в Советской России. СПб.: Изд-во ЕУ СПб., 2010; Утехин И. Очерки коммунального быта. М.: ОГИ, 2001.

[401] С Лениным в сердце: Сб. документов и материалов. Кемерово: Кемеровское книжное изд-во, 1976. С. 40.

[402] Там же. С. 57.

[403] Волошинова В. Где нет труда – там не цветут сады // Молот. 2002. 25 октября. С. 5. URL: http://www.don-nation.narod.ru/seiatel.htm.

[404] Очерки истории Карелии. Т. 2. Петрозаводск: Карельское книжное изд-во, 1964. С. 209.

[405] Статистический обзор. 1923–1924. Ч. 1. Петрозаводск: Статуправление АКССР, 1925. С. 10; Карельская АССР за 50 лет. Петрозаводск: Карелия, 1967. С. 63.

[406] Никитина О.А. Коллективизация и раскулачивание в Карелии. Петрозаводск: Изд-во КарНЦ РАН, 1997. С. 20–21.

[407] Там же. С. 21.

[408] Пять лет коммуны «Сяде» // Красная Карелия. 1932. № 9. С. 2; Петров И.А. Коммуна «Сяде». Петрозаводск, 1930. С. 6–8; Злобина В.Э., Сийканен Л.Г. Коммунары // На фронте мирного труда. С. 153–154.

[409] Злобина В. Э. Как погасили «Луч» // Север. 1990. № 7. С. 159.

[410] Петров И. А. Коммуна «Сяде». С. 10–11; Злобина. В. Как погасили «Луч». С. 158.

[411] Punainen Karjala. 1933. 25. toukokuu.

[412] Злобина В. Э., Сийканен Л. Г. Коммунары. С. 155.

[413] НАРК. Ф. Р-695. Оп. 1. Д. 29/324. Л 2–4.

[414] Злобина В. Как погасили «Луч». С. 159.

[415] Злобина В. Э, Сийканен Л. Г. Коммунары. С. 156; Злобина В. Как погасили «Луч». С. 159.

[416] НАРК. Ф. Р-695. Оп. 1. Д. 29/324. Л. 3.

[417] Luoto L. Lakeuksien Aunus. Petroskoi: Kirja, 1933.

[418] Злобина В. Как погасили «Луч». С. 159.