С Орией мы быстро нашли общий язык. С точки зрения окружающих, наверное, мы казались странной компанией: двое юношей и девушка, никого не пускающие в свой тесный круг.
А потом спустя пару месяцев я стал замечать пристальные взгляды, которые Ория бросал на мою невесту. Нельзя сказать, чтобы я испытал ревность. Для этого надо быть влюблённым, а по отношению к Укё я не испытывал ничего подобного, хотя, разумеется, заботился о ней, как умел. Банальное собственническое чувство зашевелилось в моей душе, когда я заметил слишком уж красноречивые взгляды друга. В следующий раз когда мы собрались на горячие источники, я постарался отделаться от общества нашего нового приятеля под благовидным предлогом.
Сказал, будто мне нужно всерьёз поговорить со своей невестой, а он окажется третьим лишним. Ория не стал настаивать, и мы уехали в Матсуяму без него. В принципе, я не лгал. Я чётко осознал, что пришла пора прояснить ситуацию.
Мои отношения с Укё в течение многих лет оставались исключительно дружескими, и она не стремилась их изменить, наоборот, всячески оттягивала решающий момент, несмотря на то, что после окончания университета мы должны были, согласно планам родителей, устроить официальную помолвку, а затем пожениться.
Заметив интерес Ории к Укё, я передумал много разного. Возможно, моя невеста тоже боится сказать правду? Вдруг за два года, проведённых в университете, она успела полюбить кого-то? Тогда нам лучше расстаться. Нечего ей тайком встречаться с кем-то за моей спиной. Родители? Ладно, как-нибудь разберёмся с их притязаниями.
За вечерним чаем в одноэтажной гостинице при свете фонарей, зажжённых под крышей террасы, я решился на откровенный разговор.
После первых же моих вопросов Укё разрыдалась.
«Я знала, что рано или поздно ты заговоришь об этом, Кадзу-кун. Поверь, я не влюблена ни в кого из тех, кто окружает меня. Ты мне дороже всех, но замужество для меня абсолютно неприемлемо. Я понимаю, после такого ответа ты волен пойти к отцу и потребовать разорвать договор наших родителей, но тогда для меня начнут искать другого жениха, а этого я не перенесу! Я не прошу хранить мне верность. Когда полюбишь кого-то, просто скажи об этом, и мы расстанемся. Я не буду противиться твоему счастью. А пока давай оставим всё, как есть».
Я задумался. Предложение Укё поставило меня в тупик. Она не просила любви, не просила верности, ей нужно было лишь нечто вроде надёжного прикрытия в моём лице, чтобы как можно дольше не выходить замуж. Странное желание для девушки.
Заставить её рассказать всю правду, было бы довольно легко. Вынуждать людей совершать выгодные мне поступки я умел хорошо, но что-то остановило меня. Я вдруг вспомнил о том, сколько всего неприятного похоронено в моёй собственной памяти… Наверное, это был единственный случай в жизни, когда я остановился на полпути до интересующей меня цели, пощадив чьи-то чувства.
«Честно сказать, — заговорил я, — у меня тоже нет ни малейшего желания жениться. И, возможно, я никогда этого не захочу. Но как ты объяснишь свою позицию родителям? С каждым годом будет всё труднее делать вид, что в наших отношениях — полный порядок».
«О родителях не беспокойся. Просто помоги мне».
И я согласился оставить всё, как есть.
Помню, как неистовствовал отец, когда спустя несколько лет догадался, что свадьбы не будет… Впрочем, поделать он ничего не мог. Официально мы с Укё оставались женихом и невестой, следовательно, нас никто не мог заставить обручиться с кем-то ещё. И родители, в конце концов, прекратили попытки изменить что-то.
Потом Укё рассказала правду. За свою способность видеть души усопших, за этот так называемый дар, который я в детстве считал игрой её воображения, а теперь — величайшим проклятием, моя подруга заплатила весьма высокую цену. Прикосновения мужчин вызывали у неё боль вплоть до обмороков. Родители обо всём знали, но им, похоже, было наплевать. Они хотели выдать дочь замуж во что бы то ни стало, считая её проблему глупой блажью, которая с возрастом пройдёт. Разумеется, я не стал уточнять, кто ещё из мужчин прикасался к ней, и когда именно Укё теряла сознание, ибо от моих прикосновений ей никогда не становилось настолько плохо. Однако боль, видимо, девушка всё же испытывала, даже касаясь меня, просто никогда не показывала этого. А вообще, конечно, я не имел права требовать от неё каких-то объяснений, ибо сам вёл с семнадцати лет далеко не монашеский образ жизни.
У меня за плечами уже имелся опыт тесного общения со студентками как младших, так и старших курсов, но происходившее любовью назвать было сложно. Разве что физической разрядкой, приятной, да и только.
После нашего откровенного разговора я долго пытался придумать, как помочь Укё. Мы перепробовали всё: от новейших лекарств до сеансов гипнотерапии. Не доверяя полностью своим познаниям, я несколько раз возил её в Европу, чтобы показать признанным светилам науки, но и там ей не сумели поставить диагноз. Именно тогда я стал чётко осознавать, что медицина не всесильна.
По сей день я продолжал испытывать некоторое чувство вины по отношению к ней. Я так и не сумел ей помочь, несмотря на все свои знания. Долгие годы Укё-тян оставалась наедине со своей проблемой.
Меня же всегда кто-то ждал. Причём в определённый отрезок времени ждал человек, который вначале смотрел на неё.
Перед внутренним взором мелькнули выразительные черты лица, освещённые утренним солнцем. Я снова услышал шелест спадающего на пол кимоно, ощутил крепкие объятия, укрываясь в которых мне удавалось забыть все тревоги. Аромат дорогого табака, исходящий от блестящих чёрных волос и удивительно светлой кожи. Я любил белый цвет во всех его проявлениях, но этот конкретный оттенок приводил меня в экстаз, особенно при свете полной луны.
В тот раз мы отправились в Хаконе вдвоём. Укё простудилась. Дни и ночи напролёт в течение недели она просиживала в лаборатории под постоянно работающим кондиционером, готовясь к экзаменам. В таком состоянии она, естественно, не могла составить нам компанию, а денег, потраченных на предварительный заказ номера, нам с Орией было жаль.
Рано утром во время тренировки в саду возле гостиницы, у меня свело судорогой руку, и мой друг решил помочь устранить неприятные последствия наших занятий.
Я уселся посреди веранды, скинул рубашку, а он стал осторожно массировать моё занемевшее плечо. Его пальцы были мягкими и прохладными. Они умело разминали мои отвыкшие от физических нагрузок мускулы, скользили по коже от лопаток до шеи… Так нежно, словно… Боже, да ко мне никогда так не прикасались!
«Тебе холодно?» — невозмутимо спросил Ория.
«Нет».
«Тогда почему ты дрожишь?»
Его пальцы пробежали по линии роста волос к моему затылку, мимоходом коснулись щеки, а потом он вдруг прижался ко мне сзади и, уткнув подбородок в моё плечо, произнёс:
«Убей меня на следующей тренировке, а? Из сострадания. Не могу так больше. Чёрт его знает, почему, но у меня по отношению к тебе стали возникать совершенно непристойные мысли».
Я повернул голову и внимательно посмотрел на него.
«Любопытно поэкспериментировать. С твоими мыслями».