Я размахнулся, целя кулаком в его переносицу. Дзиро ловко увернулся, подскочил к Йошико и, вырвав у неё мой амулет, собрался зашвырнуть его за чужую изгородь, но я перехватил руку мальчишки. Пальцы разжались, и янтарь упал на дорогу.
— Отпусти!!! — завизжал Дзиро. — Мерзкий выродок с глазами демона!!!
Он пытался высвободиться, но я крепко держал его.
— Больно!!!
— Будет ещё больнее. Проси прощения у Йошико и у моей сестры! Быстро!
— Асато, отпусти его! Пусть уходит! — испуганно попросила моя подруга.
— Хочешь, чтобы я отпустил?
Я не узнал собственный голос: он прозвучал низко и хрипло.
Где-то в глубине тела, разгораясь, полыхало пламя. Оно сжигало сердце, расплавляло кровь, просясь на свободу.
— Да! Дай ему уйти!
Я заставил себя отпустить руку Дзиро, но тот внезапно повернулся к Йошико и со словами:
— Лживая гадина! — изо всех сил толкнул девочку.
Йошико больно ударилась спиной о край изгороди. Даже не обернувшись, Дзиро пошёл прочь.
Мир покрылся сетью огненно-алых трещин, фейерверком взлетел к небу и осыпался осколками. Снова появилась разрывающая боль в ладонях, ощущение стремительно накаляющихся рук. Я не мог это контролировать, не способен был остановить, хотя пытался, сжимая мускулы из последних сил… Поздно!
Пламя вырвалось, зашумело, скрутилось смертоносным кольцом. До меня донёсся отвратительный запах горелой плоти. В ушах зазвенело от судорожных воплей и предсмертных хрипов.
Всё повторялось, как в Акита. Умирающий мальчик корчился в агонии у моих ног. Из ближайших домов выскакивали, что-то громко крича, знакомые и незнакомые люди… А я ничего не воспринимал, кроме одной мысли, пульсирующей в висках: «Я проклят. Я грешник. Убийца».
На негнущихся ногах Йошико приблизилась ко мне, вцепилась в мои плечи. Она хотела спросить что-то, но бледные трясущиеся губы не повиновались ей. Не вымолвив ни слова, она рухнула на землю. Я уселся рядом, притянул бесчувственную девочку к себе и, обратив лицо вверх, закричал, срывая голос.
С детства я не верил в богов, которым поклонялись родители, наверное, поэтому небеса и ад, вместо того, чтобы даровать мне желанную смерть, равнодушно отвернулись от меня.
Комментарий к Глава 38. Человеческое дитя * Кадомацу – новогоднее украшение из сосны, бамбука, папоротника и других предметов, перевязанных соломенной верёвкой.
====== Глава 39. Коива ======
Двое суток прошли в тяжёлом забытьи. Я не воспринимал ничего из происходящего вокруг. Когда же очнулся, мама строго-настрого запретила рассказывать кому-либо о настоящей причине гибели Дзиро. Но я бы при всём желании не смог объяснить подробностей. Я помнил, как из моих рук вырвался огонь, а дальше в сознании воцарилась пустота. Попытки восстановить в памяти остальные события вызывали пульсирующую головную боль. Я успел увидеть, что бесчувственную Йошико унесла на руках Обата-сан, но каким образом мне самому удалось вернуться домой, я позабыл.
Именно это я и сообщил полицейским, явившимся побеседовать со мной. Они ушли, не задав дополнительных вопросов.
Поднявшись с постели на третий день после трагедии, я доковылял до дома Йошико, но госпожа Обата впервые за всё время нашего знакомства отказалась впустить меня. Я приходил каждый день утром и вечером, но у матери моей подруги постоянно находился благовидный предлог, чтобы не позволить увидеться с её дочерью.
Спустя неделю отец забрал нас в Коива. Обата-сан так и не позволила мне попрощаться с Йошико перед отъездом.
Лишь через полгода я узнал, что о случившемся тогда моя подруга никому не рассказала, ссылаясь на потерю памяти. Полиция провела тщательное расследование, но, поскольку Йошико-тян молчала, никаких новых фактов не обнаружилось. Причину смерти Дзиро определили как «спонтанное возгорание при невыясненных обстоятельствах».
Я с трудом заставлял себя вставать по утрам. Преодолевая отвращение, запихивал в рот еду, а по вечерам делал вид, будто учу уроки. Я понимал, что не имею права никому заикнуться о своём состоянии, так как семье Дзиро и бабушке Ючи сейчас во сто крат тяжелее.
Мне не в радость был новый дом в европейском стиле, отдельная комната с моим собственным столом, кроватью и книжным шкафом. О такой роскоши я прежде и мечтать не мог! Я жил в замечательной семье с прекрасными людьми, но мне не давала покоя мысль о том, что я не сумею никогда отмыть грязь со своей души. Ни раскаянием, ни добрыми делами мне не вымолить прощения у погибших.
Решившись, я однажды завёл с отцом разговор о самоубийстве, напомнив, что в прошлом самураи поступали именно так, чтобы искупить вину.
Отец сурово взглянул на меня и сказал:
— Самураи много сражались, а ты не выдержал ещё ни одной настоящей битвы, поэтому не сравнивай себя с ними. Сражайся, чтобы заслужить своё право на достойную смерть, иначе я первый назову тебя трусом.