— А кому пришла в голову эта мысль?
— Кажется, мне самому, — сказал Горанфло.
— Вам? Быть этого не может!
— Но это так, и я уже отдал распоряжение брату Борроме.
— Кто это брат Борроме?
— Казначей.
— У тебя появился казначей, которого я не знаю, ничтожество ты этакое?
— Он попал сюда после вашего последнего посещения.
— А откуда он взялся?
— Мне рекомендовал его монсеньер кардинал де Гиз.
— Лично?
— Письмом, дорогой господин Шико, письмом.
— Не тот ли это, похожий на коршуна монах, который доложил о моем приходе?
— Он самый.
— Ого! — вырвалось у Шико. — Какими же качествами обладает этот казначей, получивший столь горячую рекомендацию кардинала де Гиза?
— Он считает, как сам Пифагор.
— С ним-то вы и порешили заняться военным обучением монахов?
— Да, друг мой.
— А для чего?
— Чтобы вооружить их.
— Долой гордыню, нераскаявшийся грешник! Гордыня — смертный грех: не вам пришла в голову эта мысль.
— Мне или ему, я уж, право, не помню. Нет, нет, определенно мне; кажется, я даже произнес весьма подходящее латинское изречение.
Шико подошел поближе к настоятелю.
— Латинское изречение!.. Вам, дорогой аббат, — сказал он, — не припомните ли вы его?
— «Militat spiritu…»
— «Militat spiritu, militat gladio».
— Точно, точно! — восторженно вскричал дон Модест.
— Ну, ну, — сказал Шико, — невозможно извиняться более чистосердечно, чем вы, дон Модест. Я вас прощаю.
— О! — умиленно произнес Горанфло.
— Вы по-прежнему мой друг, мой истинный друг.