— Вы появились как раз вовремя, — сказала госпожа Фишер.
Нюх на грядущие перемены помог мне хотя бы раз появиться вовремя.
— Я уже собиралась выставить свою коллекцию на улицу, — сказала госпожа Фишер, — она занимает слишком много места.
Она откинулась в кресле.
Мы с Ребеккой с интересом слушали, на улице лаяли собаки. Так в гостиной госпожи Фишер я стал составителем поваренных книг, тем, чем мне было уготовано стать, если верить в судьбу. А если не верить, то я, выходит, медленно превращался в составителя поваренных книг, становился тем, во что я себя превратил.
— Не сейчас, но года через три-четыре я перееду в домик поскромнее, — сказала госпожа Фишер. — Когда не будет больше собак.
— Ах да, — напомнил я, — вы говорили о какой-то коллекции. Что это за коллекция?
— Архивы. Моя мама знала о польско-еврейской кухне буквально все, она собрала на эту тему огромный архив. Было бы очень жаль, если бы он пропал.
— Госпожа Фишер, — воскликнул я, — вы именно та, кого я искал!
Она зарделась:
— В самом деле?
— В самом деле. Правда, Ребекка? Госпожа Фишер — тот человек, которого мы искали.
Ребекка, болтая туда-сюда ногой, кивнула.
— Я это всегда знала.
— Что, госпожа Фишер?
— Что однажды явится такой человек, как вы.
— Но как вы могли об этом знать? — с улыбкой спросил я и еще раз изящно склонился над блюдечком с мятной карамелью.
Я обрел новое призвание! «Застенчивый, но обаятельный Роберт Г. Мельман путешествует по миру со своей секретаршей в поисках почти утраченных рецептов польско-еврейской кухни».
— У меня есть гид, — сказала госпожа Фишер.
— И что же это за гид?
Любовь, пусть даже самая крошечная, всегда начинается с внимания. Внимание — это аккумулятор желания.
— Гид, мой проводник.
— И где этот гид живет?
— Этот гид не живет, он говорит.
Я посмотрел госпоже Фишер прямо в глаза.
— По телефону, по радио, по телевидению?
— Нет, — сказала госпожа Фишер, — этот гид у меня в голове. Он меня защищает.
Я взглянул на Ребекку, но она на меня не смотрела. Я потер ногу, и мне вдруг вспомнились слова, которые я взвешивал про себя, но так никогда и не произнес — десятки любовных признаний, ненаписанные письма, слезы, которые я сумел сдержать, оскорбления, которые я проглотил. Я не жил, а искал для своей жизни формулировки, такие фразы, которые никого не оставили бы равнодушным, которые в корне изменили бы действительность, но которые я в конце концов так и не произнес либо произнес их там, где их никто не мог услышать.
— Это замечательно и очень удобно, — одобрил я, — иметь своего собственного гида.
В эту минуту меня вдруг осенило, что у госпожи Фишер, наверное, очень много денег.