— Госпожа Фишер, собственно говоря, нам стоит основать общество, которое взяло бы на себя заботу об архиве вашей матери и сделало его доступным для широких слоев населения. Факел необходимо передать.
Госпожа Фишер испытующе на меня взглянула. Я было испугался, не слишком ли рано завел речь про это общество, не проявил ли поспешную алчность, не сделал ли очередной неверный ход.
— Как вы красиво сказали про факел. Я и сама часто об этом думала.
Ага, она считает, что я красиво выразился. Это добрый знак. С моего лба градом катил пот, но я обязан был двигаться вперед, не останавливаясь: в мои сети заплыла крупная рыба, и я не должен был дать ей уйти. Господь наконец сжалился надо мной.
— Надо подумать, — сказал я, — как увековечить вашу маму в ее рецептах.
— Это было бы прекрасно, — сказала госпожа Фишер. — Но кому сейчас нужна польско-еврейская кухня?
Я посмотрел на нее невинным взором. Это мое сильное качество: я умею выглядеть таким наивным, таким потерянным, делать большие глаза, которые словно умоляют: «Сжальтесь надо мной!»
— Мне кажется, мама очень хотела бы увековечить себя в своих рецептах, — продолжала госпожа Фишер. — Пока она была жива, она так много времени проводила на кухне!
— Вероятно, мы могли бы, — фантазировал я, — даже назвать какое-нибудь блюдо в честь вашей матери. Что было ее коронным блюдом?
— Ах, — задумалась госпожа Фишер, — у нее было столько коронных блюд!
Я вытер лоб ладонью. Ребекка сидела, уставясь в пустоту, а может, она размышляла о странном месте, куда ее снова занесло, или о своей жизни вообще, или о том, что она была небрежна с мужчинами.
— Но должно же быть какое-нибудь блюдо, которое она готовила лучше всего, с особым старанием, которое вы больше всего любили?!
Госпожа Фишер глубоко задумалась. Она наморщила лоб, ее губы шевелились, как у человека, который нашептывает себе под нос молитву.
— Карп, — промолвила она.
— Карп, — повторил я, — вы имеете в виду рыбу?
— Карп в желе.
Я достал из внутреннего кармана записную книжку и черкнул: «Карп в желе».
— Вы настоящий журналист, — заметила госпожа Фишер.
— Я не журналист, — повторил я, — скорее специалист по поваренным книгам.
— И давно вы этим занимаетесь?
— Лет десять. — И я несколько раз кивнул с серьезным лицом, словно перед моим мысленным взором пронеслись все десять лет кропотливого труда по составлению поваренных книг. — Секрет специалиста по кулинарии в его открытости, в его готовности делать пометки в любое время, потому что никогда не угадаешь наперед, откуда поступит новый рецепт.
— Это верно, — согласилась госпожа Фишер, — моя мать так всегда и делала. Когда у вас будет время осмотреть ее архив? Сейчас я немного устала.
— Завтра утром? — предложил я.
— Хорошо, завтра утром, в одиннадцать, а то в десять ко мне придет педикюрша.
Мы встали. В кухне она пожала Ребекке руку, а меня осторожно и нежно поцеловала в щеку.
— Вы так напоминаете мне маму, — признался я.
— Ах, мне лестно это слышать, — улыбнулась она. — Она еще жива?
Я отрицательно покачал головой, едва заметно. Госпожа Фишер слегка прижала мою голову к своему плечу и что-то невнятно пробормотала. После чего сказала:
— Как только вы сюда вошли, я поняла, что вы сирота. Мой гид меня никогда не подводит.
— Должно быть, так, — отозвался я. — До завтра, госпожа Фишер.