Помню, в тот вечер у меня на душе уже была такая чернота, что даже он это заметил.
— Слушай, а что ты мрачный такой? Устал на работе? Хочешь рюмку?
— Я же тебе сказал, я бросил.
— Ах, да, да. Я тоже бросил. И тоже сказал тебе. А это…
Широкий взмах рукой. Бутылка опрокинулась. Он долго ловил ее на столе. Потом под столом. Я попытался помочь, он резко оттолкнул меня. Руки у него сильные — я растянулся на полу.
— Ты что?
— А ты?
В бутылке оставалось еще несколько капель. Почти тут же, забыв обо мне, он выцедил их в рюмку.
Нет, нет, это все! Это конец! Хоть я умри, хоть я сдохни, не совладать мне с ним.
Я как рухнул на пол, так и сидел. Снизу мне было видно его лицо, глаза… Мутно, тяжело, до ужаса незнакомо он смотрел куда-то вдаль, сквозь телевизор, сквозь стену.
— Папа! — позвал я.
— Да… А что ты сидишь на полу? Тебе так удобно?
— Папа! — сказал я. — Одно только слово. Одно, человеческое. Мне бы только понять, что происходит. Ты уже перешагнул, да? Патологическая потребность? Но ты скажи. Есть ведь способы, есть средства… Ты посмотри на меня! Я же молодой. Я жить хочу. Сжалься. Помилуй. За что? Разве я могу сделать так, чтобы твоя печень не болела у меня, во мне? Положим, тебе наплевать на себя, но зачем же ты тащишь меня с собой!
— Тебя? — Тут он вроде бы включился.
— Конечно! Ведь мы с тобой — одно! Одно целое. И если ты…. А я ведь ничего еще в жизни не знал по-настоящему. Вот у меня была встреча. Я не успел тебе рассказать, не смог.
— Погоди, — сказал папа. — Ты слишком быстро говоришь. И слишком много. Н-да… — Он долго молчал, как бы подыскивая слова. — Я верю только в обоюдные чувства. Если говорить честно, мы давно уже друг другу безразличны. Где причина, где следствие — неважно. Но куда бы я ни шел, я не вправе никого тащить за собой, это ты прав. — И тут опять, как в тот вечер, он взял себя в руки. Даже голос зазвучал совсем по-другому. — Чего бы ты хотел от меня? Только покороче, а двух словах. Ты же понимаешь, я сейчас не способен выслушивать длинные речи.
— Хорошо. Вот в двух словах. Я прошу, я умоляю тебя, чтобы ты бросил это!
— Это? Гм… Не могу ничего обещать. — Он долго смотрел в стену. — А кому это мешает? Кого это касается, кроме меня? Как видишь, я живу, работаю, поводов для принудительного лечения не подаю. Или подаю?
— Но ведь дело не в этом! У тебя… Как бы объяснить. Понимаешь, ты умер. У тебя клиническая смерть души. Ее пока еще можно оживить, воскресить. Есть средства. Антабус, в конце концов…
— Антабус? — И дальше от него уже исходила одна чистая злоба. — А зачем? Зачем, позволь тебя спросить?
— Зачем, да? — От этого «зачем» во мне все прямо перевернулось.
— Да, зачем?
— А хочешь, я тебе покажу зачем? Хочешь?!
— То есть?
— Вот ты сказал, что мой характер достаточно известен. Но это неправда. Ты его не знаешь. Ты его еще не знаешь совсем. Завтра! Да, да, не далее, как завтра! Ты у мня попоешь! Ты у меня попляшешь!
— Я?
— Да, ты!
— Но я тебя просто выгоню.
— А вот фиг! Фиг тебе! Я здесь прописан. И я твой сын. Понятно?
Я взял со стола бутылку и выбросил в окно.