И потушил свет.
Моему приходу все обрадовались. Во всяком случае, мне так показалось. А сильно посвежевший, чисто выбритый дядя Сережа даже обнял меня.
— Так! — сказал он. — Ты, значит, так — завтра прямо выходи на работу. Мы тут с Федором Степановичем собеседовали. Отпуск, конечно, дело святое, но труд есть труд. Иван у нас плох стал, лечится. Ну, я пошел вместо него. А что делать?
— Ты? Поздравляю! То-то, я смотрю, важный ты какой-то. Ну и как, справляешься?
— Эка невидаль. Я вот во время воины…
Работы было много. И работа хорошая. В ЦИТО придумали какие-то новые клинья. Стальные такие штуковины, которые при лечении переломов они забивают в кость. Видел я детали всякой конфигурации. Но тут уж было такое!
— Ну, как дела, слушай?
— Спасибо, плохо.
— А что, если мы с тобой?..
То и дело Шамиль бросал свой станок и подходил ко мне. Иногда его советы были не лишены. Но я все равно раздражался:
— Пошел вон. Уволю! Кто из нас профессор — я или ты?
В первый день несколько клиньев я все-таки запорол. А потом пошло.
— Во, видал! Это ж прямо игрушка! — На радостях дядя Сережа сам вместо меня опиливал заусеницы. Видно, давно этот заказ подпирал их. — Да такой клин не то что в кость, куда хочешь загони — и все будет приятно!
Федор Степанович тоже был доволен:
— Хорошо, хорошо. Молодец! Только ты уж давай поднажми. Торопят. — И шел дальше.
Мрачный какой-то. И не узнать. То ли дела человека заели, то ли жизнь. Один только раз между нами мелькнуло что-то прежнее.
— А ты что ж, — проговорил он с вымученной улыбкой, — так-таки никакого подарка и не привез мне оттуда?
— Как же, дубленый зипун. Белый, вышитый. И как раз вашего размера. А как внучка, не пошла еще учиться?
Повисло долгое молчание.
— Замуж вышла, — вдруг сказал он, — в Ригу уехала… Ну ладно, работай.
Вот оно что: внучка! Интересно, за кого она вышла? Все за кого-то выходят. Вот так и Иванка. Приедет туда к себе, в Калугу-Воронеж…
— Эй, эй, милочек, ты что — заснул? Давай, давай!
Артист то и дело теребил меня. Может, вместо Маэстро он и не потянет, но помощник мастера из него выйдет лихой.
Заказчик — красивый мужик лет сорока — тоже, как мог, старался выжать из меня максимум:
— Вот я смотрю на вас и просто любуюсь! — Седой, высокий, он курил трубку. — А что это вы? Другую фрезу? Какой диаметр? Не отвлекайтесь, сейчас я принесу.
И бежал в кладовую, тащил. Ишь, как мечет икру! Наверное, это он сам изобрел. Авторский надзор. А впрочем, какая мне разница, кто он такой? Бегут, бегут минуты… Вот уже дядя Исидор потихоньку начинает прихорашивать свой станок. Один шпиндель умолк, другой. До чего же не хочется идти домой…
Дома, за редким исключением, повторялось одно и то же: заглушенный телевизор, книга, бутылка…
По большей части сидели молча. Я скажу что-нибудь, папа не обратит внимания. Или ответит невпопад. И — хлоп рюмку.
Иногда, ближе к ночи, на него находила разговорчивость. Это было еще хуже. Обрывки каких-то воспоминаний. Нюра-баптистка… Мисхор… Надорванная фотография… Говорит, говорит. Интересно, кому он это все? Мне? Вряд ли. Просто так, пьяный монолог в присутствии одушевленного предмета.
И вот — произошло.