— Н-да, — сказал папа, — музыка, конечно, дело великое. Когда-то считалось, что у тебя есть музыкальные способности, как, впрочем, и у нее. Может быть. А как тебе кажется, что это ты наигрывал? Там-тарам-та, тара-тара…
— Это когда ты пришел? Чепуха какая-то: «Раз принес мне барин чаю!»
— А дальше?
— Не знаю…
— Ну естественно. — Папа опять выпил. — Впрочем, ты и не можешь этого помнить. Первые годы в Благовещенске у нас была домработница Нюра. Древняя старуха, как мне тогда казалось. Вот послушай. Только она пела, а я уж так…
И папа стал читать стихи, которые мне были незнакомы и в то же время почему-то знакомы, от первого до последнего слова.
А сюжет был такой. Слуга не знал, как надо заваривать чай. Поэтому он высыпал его в горшок и стал варить, как суп. С зеленью, с маслом.
— Вот так, — сказал папа. — «Не вгодил». Я думал, ты вспомнишь Нюру. Колоритнейшее существо. И все видела! Странно устроен человеческий мозг. Столько лет прошло — и вот только сейчас я начинаю понимать некоторые ее намеки.
— Ты про что? Какие намеки?
— Да так, чепуха. Извини, отвлекся… Во! Красота! — Он поднял с пола свой болотный сапог. — Это я здесь нашел. На чердаке. А что ты так на меня смотришь?
— Да никак не смотрю! Просто мне спать охота. Может, будем ложиться?
Папа долго молча смотрел на телевизор.
— Н-да! Нехорошо. Очень нехорошо, — вдруг проговорил он. — Не нравишься ты мне. Можешь любить, можешь не любить, но раз уж я сказал, что от Кости есть письмо…
— Это ты не мне сказал.
— А кому?
— Не знаю, кому. Когда вошел, ты ведь не знал, что я в доме.
— Да, верно. Хорошо, что напомнил. Надо будет отвезти ей это пианино. А может, хочешь оставить его себе? Ну ладно, будем спать. Поздно уже. Да, слишком поздно. Будь здоров. А письмо прочти: оно и тебя касается. Оно там — у тебя на столе. — И он опять налил себе рюмку.
Письмо от Кости меня поразило.
«Я вас очень люблю!» — начинал он прямо с этого и еще строк десять или двенадцать никак не мог остановиться.
Дальше шло описание Благовещенска. Оказывается, город сейчас совершенно не такой, каким мы его помним. Во-первых, гостиница «Юбилейная» и площадь около нее. Он, когда увидел, прямо ахнул. Дальше, дом за домом, Костя описывал улицу Ленина. Это перестроили так, а это улучшили так-то… Площадь Дружбы, речной вокзал…
Я читал с интересом. И даже с большим. Но одна мысль все время не покидала меня: а где же главное? Ведь не мог Костя написать просто так. Что-то он должен попросить у нас, потребовать. Поручения? Но и поручений никаких не было.
Почти на полстраницы шло описание какого-то инженера из Харькова, который работает теперь на папином месте. Встретились случайно. Был разговор. Он много хорошего слышал о папе и очень хотел бы встретиться. Спрашивал, не приедем ли мы… «А почему бы вам и не приехать? — писал Костя. — Сели на самолет, двенадцать часов — и уже на месте». Он бы заранее заказал полулюкс в «Юбилейной». Можно с видом на площадь, а можно и на Амур…
Я перечитал письмо. Вот тебе и Костя! Похоже, он действительно воспылал к нам чувствами, и единственное, что ему нужно, — это чтобы мы приехали. А зачем? Если бы он еще оставался там навсегда, тогда понятно. В свое время он очень тащил папу в Москву. Это можно понять: все-таки живой родственник в пределах досягаемости.
Папа уже спал. Я выключил слепо мерцающий телевизор — все программы давно кончились. Может, все-таки разбудить его? Мы с ним почти никогда не говорили о Благовещенске. Разве что мелькнут виды города по телевизору или в газете прочитаем. В общем-то я понимал его. Вспоминать, сожалеть — зачем?..
Папа заворочался на кровати. Видно, жарко ему: откинул одеяло.
— На мотыля! — вдруг проговорил он во сне.
Рыбачит старик… Интересно, что там у него клюет, в стране Морфея?
Было душно. Я открыл до конца обе фрамуги, накрыл папу одеялом. Эге-ге-ге! Совсем большая новость. На нем было егерское белье — красивое, серовато-белое. Когда это он купил? А может, это она ему купила?
Как бы в ответ на мои мысли папа опять что-то проговорил во сне и по-детски пошлепал губами.
— Спокойной ночи… — сказал я шепотом. — А я все-таки до тебя доберусь. Ты у меня еще попляшешь! Ох, ты у меня попляшешь!