Мои современницы: читать начало книги онлайн

Стоял теплый тихий вечер, когда Ирина вышла из церкви. В темно-голубом небе загорались звезды. Радостно дышала она южным воздухом и думала: «Слава Богу! наконец-то нашла я свое призвание. Что за беда, что я мало верю? Главное – это петь, читать молитвы и трогать сердца всех этих несчастных измученных людей, что приходят помолиться вместе с монахинями, искренно веруя в их чистоту и святость».

Все старые девушки тайно мучаются тем, что не занимают никакой должности в государстве. Мучилась этим и Ирина, и сладка была ей мысль, что она станет теперь полезной слугой человечеству. Мундир, столь любезный русскому сердцу, также пленял ее. Она мысленно примеряла живописный костюм весталки, давая себе слово выучиться плавно и грациозно двигаться, петь и мелодично читать молитвы.

С этого дня Ирина не пропустила ни одной вечерни на Via Gallia. Монахини были недоступны и посторонних внутрь монастыря не пускали. Эта таинственность еще более прельщала Ирину. Монастырь стоял на горе. За стенами его стройно возвышались роскошные пальмы и римские широкие сосны. Ирина старалась представить себе внутренний монастырский дворик с крытой верандой, стройные резные колонны, тихо журчащий фонтан, южную зелень и цветы. Представляла себе раннее утро, холодок, мерный звон колоколов, призывающих монахинь к заутрени. Видела очаровательный золотистый римский закат солнца, голубеющее небо, яркие звезды и Ave Maria…

Как поэтична казалась ей будущая монастырская жизнь, молитвы, méditations, экстаз на дежурстве перед St. Sacrement, чтение Евангелия, нежное пение, запах ладана… Однообразная жизнь в южном климате, похожая больше на сон, чем на жизнь. Затем смерть, а там, как знать, пробуждение в Новую Дивную Жизнь!..

Весь пансион интересовался призванием Ирины. Хотя ничего еще не было решено между нею и Père Etienne, всё оставалось в области мечтаний, но весь пансион отлично знал, в какой орден поступает Ирина и когда назначено ее пострижение. Находились между пансионерками столь сведущие, что называли даже портниху, которой было заказано монашеское платье новообращенной. Все они наблюдали за Ириной и показывали ее посещавшим их знакомым.

Раз, как-то, в 5 ч. дня, Ирина почтительно провожала Père Etienne до двери hall, где в то время на соломенных столиках, разбросанных между китайскими ширмами, под сенью запыленных пальм, происходил сложный процесс fvie o’clock tea. За одним из отдаленных от входа столиков сидела добродушная старушка, русская, и угощала чаем пришедшего навестить ее соотечественника, человека лет сорока, высокого роста, с красивым энергичным лицом, очень моложавого, несмотря на пробивающуюся седину в черных густых волосах. Старушка указала ему на Ирину и зашептала, наклоняясь к своему собеседнику. Тот с любопытством посмотрел на Ирину и, досадливо сморщив лоб, проговорил:

– Что это за мода появилась нынче у наших барынь? Не могут видеть рясы католического патера, чтобы тотчас же не изменить православию!

Чудесная лунная январская ночь спустилась на землю. Рим нежился в голубом теплом воздухе. Всё приняло фантастический вид, и развалины не поражали более своей стариной рядом с современными постройками. И церкви, и дома, и улицы носили сказочный характер.

Но лучше всего было в Колизее, куда направилась в эту ночь Ирина. Как и все иностранки, она сочла долгом посмотреть его при луне. Но в первый раз ей пришлось поехать в обществе пансионских обитательниц, и их банальные восторги значительно охладили впечатление. На этот раз, соблазнившись дивной луной, она решила ехать одна и в тишине насладиться своеобразной красотой Колизея.

Судьба благоприятствовала Ирине. В огромном цирке где-то вдали бродили чуть заметными тенями туристы, но вблизи не было никого, кроме высокого господина, стоявшего у входа и любующегося грандиозным зрелищем. Ирина собралась было последовать его примеру и села на камень, как, вдруг, откуда-то из тени вынырнула фигура старого чичероне и с пафосом задекламировала, обращаясь к Ирине.

– Voiçi ce fameux Colisée, ce cirque épatant, où les malheureux chretiens…[90]

Ирина до того рассердилась, что закричала и даже замахнулась на него зонтиком. Чичероне опешил и с ворчанием пошел к выходу. Ирине стало стыдно. Она догнала бедного старика и хотела дать ему денег, но гордый римлянин не принял их. Проклиная Ирину, ее родных и друзей, желая сгореть в аду ее кормилице или любимой нянюшке, он с достоинством удалился.

Ирина оглянулась. Высокий господин внимательно наблюдал за сценой. Они посмотрели друг на друга и невольно расхохотались.

– Как вы хорошо сделали, что прогнали этого старого попугая! – заговорил незнакомец, подходя к Ирине. – Эти гиды портят иностранцам всю Италию. Я убежден, что туристы с охотой согласились бы платить налог в их пользу, лишь бы иметь возможность спокойно осматривать итальянские памятники. Я в бешенство прихожу, когда они с важным видом начинают декламировать мне те элементарные сведения, которые каждый из нас знал еще на школьной скамье.

Ирина с сочувствием слушала, но, вдруг, с удивлением сообразила, что незнакомец говорит с нею по-русски. Откуда он мог узнать, что она – русская?

Собеседник Ирины заметил ее удивление и улыбнулся.

– Я имел удовольствие видеть вас в вашем пансионе, – пояснил он, – когда приходил навестить Анну Сергеевну Бутурину.

– Вы знаете Анну Сергеевну? Какая она милая старушка, не правда ли!

– Очень милая. Я ведь ее с детства помню; еще мальчиком ездил к ней в гости. Однако, позвольте представиться: Сергей Гжатский, предводитель дворянства С-кой губернии.

Они заговорили о С-ке и нашли общих знакомых. Но разговор их скоро прервался. Чарующая прелесть ночи захватила обоих. Они поднялись по ступеням амфитеатра, сели на полуразрушенные каменные скамьи и замолкли, любуясь чудесной картиной. Голубые облака плыли над ними, заволакивая на миг луну. Высокие стены со своими огромными окнами выделялись, как гигантские кружева, на светлом небе. В отверстия каменных глыб заглядывали стройные кипарисы и римские сосны. Высоко, в третьем этаже, то мелькал, то пропадал факел в руках гида, водившего толпу англичан по всем коридорам и ярусам Колизея. Ирина пристально смотрела на мелькавший огонь и вдруг, мысли ее перенеслись в давно прошедшие времена, в первые века христианства…

…Также, как и теперь, светила теплая луна, также плыли облака и также кипарисы заглядывали в окна. Также мелькали факелы, но их было больше и двигались они не в ярусах, а по арене, то нагибаясь, то поднимаясь в руках римлян и римлянок в тогах и туниках. Сегодня днем состоялись обычные, столь любимые Римом, игры, и много христиан было брошено на съедение диким зверям. Оживленно болтая и делясь впечатлениями, праздничная толпа зрителей покинула цирк, спеша к друзьям на веселый ужин. Звери, насытившись, спали в своих клетках под землею. Ночь мирно спустилась над Римом, и с наступлением темноты появилась в цирке молчаливая толпа друзей и родных погибших сегодня христиан. За большие деньги купили они у сторожей Колизея право взять тела мучеников. Затаив рыданья, неслышно, как траурные тени, ходили они от одного мертвеца к другому, наклоняясь, освещая факелом тела и разыскивая дорогого им человека. Найдя его, с заглушенным криком падали на землю, и с ужасом вглядывались в застывшие лица замученных.

Вот, возле остатков белой туники, черных длинных волос и нежных девичьих рук присела старушка, богато, но безвкусно одетая с простонародными кроткими чертами лица. Качаясь на месте, жалобно, певуче, как поют плакальщицы на похоронах, рассказывала она свое горе старому спутнику, с сочувствием ее слушавшему.

…«Единственная она у нас была, ох, единственная, драгоценная и любимая. Много до нее рождалось у нас с мужем детей, да не дал их Юпитер вырастить! Рождались бедные младенчики худые, с большими головами. Доживут, бывало, до двух лет, пошатаются по двору на тоненьких ножках, да и умрут.

Лидия была у нас последняя. Родилась она такая слабенькая, такая худенькая, что и надежды никакой не было ее вырастить. К тому же минуло мне тогда сорок лет, а старику моему пошел шестой десяток: какие уж тут дети в эти годы! И, однако, смиловались боги над нашей сиротской старостью: стала у нас Лидия выправляться. Уж как любили то мы ее, как ласкали, как баловали! Отец души в ней не чаял и строго запретил ее наказывать. Впрочем, и наказывать то было не за что: росла она задумчивая, тихая, в своем уголку, подальше от других детей. И девушкой не любила подруг. «Никого мне, кроме вас, не надо» – говорила, бывало, она, ласково нас обнимая. Всё то она дома сидела, ни на какие праздники ее не вытащишь. Одна лишь страсть у нее была – весталки. Часто ходила на них любоваться, горько плакала, что она – не весталка, горячо молилась и носила цветы богине Весте. Боялись мы со стариком, что захочет Лидия остаться в девушках. Хотелось нам полюбоваться на внучат, да, к тому же, жалко было прекращать свое дело. Старик то мой – лучший в Риме ювелир. Знатные богатые люди у нас заказывают, и вещи наши всеми ценятся.

Подыскал муж себе хорошего зятя, тоже по ювелирному делу, да не смели мы сказать о том Лидии. Гордая она у нас выросла, на мужчин и смотреть не хотела. А хороша то как была! Бледная, что мрамор, личико худенькое, точеное, глаза большие серые, косы черные, тяжелые. Много юношей на нее заглядывалось, многие засылали свах, да ни о ком Лидия и слышать не хотела.

Вот тут то и появились на наше несчастье проклятые жиды. Прежде жили они себе тихо да смирно по ту сторону Тибра, а тут точно все взбесились. Стали они рассказывать, что у них, в Палестине, родился новый бог и всех приглашали в него поверить. Грязные они такие, всклокоченные, в лохмотьях, жестикулируют, горячатся, смешно и смотреть. Даром, что нищие, а горды, как императоры. Ну, конечно, старые люди над ними потешались; не менять же, в самом деле, на старости лет прежнюю веру на новую! Но молодежь стала прислушиваться, ходить на их сборища. Очень уж страстно жиды говорили, точно и в правду нового бога видели.

Пошла раз и наша Лидия; вернулась потрясенная. Обрадовались мы сначала, что охладела она к весталкам, да не долга была наша радость… Стала Лидия пропадать по целым дням и ночам. Всё с ними вместе ходила молиться, называла и себя христианкой. Затревожились мы со стариком, а тут, вдруг, начались гонения на христиан. Думали мы сначала, что гнать будут одних жидов и тому порадовались: очень уж мы их с мужем возненавидели. Но, вот, слышим, приказано хватать и прочих христиан. Жили мы в трепете, каждый день ожидая беды. Пробовали удерживать Лидию дома, да куда! И слышать о том не хотела. «Вместе молиться, вместе и умирать», говорила она.

Месяц тому назад пошла наша Лидия на тайное собрание, да домой и не вернулась. Узнали мы, что сидит она в тюрьме, подкупили сторожей и к ней проникли.

Выходит к нам такая восторженная, ликующая. «Радуйтесь, – говорит, – за меня: скоро Христа увижу и с Ним на веки останусь». – Плакали мы, молили ее отказаться от своих бредней, в ногах у нее с отцом валялись – ничего не помогло. Не раз и не два у нее были; сколько денег ушло на подкуп – страшно и вспомнить! А и то сказать: на что нам теперь наши богатства, когда некому их и передать!

Приходим мы к ней как-то, недели с две тому назад. Встречает нас бледная, заплаканная. Уводит в уголок, подальше от других заключенных, пугливо на них озирается и шепчет: «Нас приговорили к смертной казни, бросят в цирке зверям на съедение. Страшно мне, страшно!» говорит, а сама вся трясется и плачет. «Ни одной ночи я не сплю, всё вижу тигра, что на меня бросается и меня раздирает. Спасите меня! Я на всё теперь согласна. Только другим не говорите, а то станут меня христиане презирать и надо мной смеяться».

[90] Вот знаменитый Колизей, этот удивительный цирк, где несчастные христиане… (фр.).