Мои современницы: читать начало книги онлайн

Ирина вспоминала свое петербургское душевное одиночество, тоску и отчаянье. Ей не к кому было пойти, не у кого было попросить совета. И все ее знакомые были столь же одиноки и нравственно покинуты. В России Ирина считала естественными подобные холодные отношения между верующими и их духовными отцами, но теперь, в Риме, она узнала иное отношение.

Père Etienne, старый и больной человек (он страдал астмой и долго не мог отдышаться, поднявшись к ней во второй этаж), считал своим долгом навещать ее каждый день, утешать, разъяснять сомнения, поддерживать в ней бодрость. Ему дорога была ее душа, и он все силы свои употреблял, чтобы спасти ее и направить на верный путь.

Одно только смущало Ирину. В доме своего отца она привыкла видеть, как большинство ученых кончало обыкновенно атеизмом и снисходительно, как на детские забавы, смотрело на все религии.

Могли ли католические священники с их обширным образованием верить в наивные христианские легенды? Ей представлялось, что католическая церковь давно уже от них отказалась, но умная и дельная, поняла, что переход от старой к новой религии совершается веками. Пока же тысячи, миллионы людей нуждаются в утешении и душевном воспитании. Есть, конечно, люди добродетельные по природе и к каким бы крайним идеям они ни пришли, они всё же останутся честными и будут чувствовать глубокое физическое отвращение к пороку. Но много ли таких? Большинство людей так еще некультурно, что удержать их на добром пути можно лишь религией: страхом ада, надеждой на рай. И, вот, думалось Ирине, католическая церковь решила до времени притвориться верующей, не уступать ни одной легенды, ни одного догмата ради счастья людей, ради культуры, ради порядка. И Ирина оправдывала этот великодушный обман.

Ей захотелось видеть Папу[79]. Она сообщила о своем желании Père Etienne, но к ее удивлению он холодно отвечал, что это слишком большая для нее честь, и что он должен сначала убедиться в искренности ее веры.

– Но ведь я ничего особенного не прошу, – робко отвечала Ирина, – Его Святейшество почти каждую неделю принимает сотни англичанок и американок.

– Это – то и обидно! – вспыхнул старик, – все эти растакуэры[80] добиваются приема из праздного любопытства, чтобы сказать у себя на родине: я была в Риме, видела там Папу и аристократическую охоту на лисиц. То и другое очень интересно. Неужели же вы не понимаете, как нам, искренно верующим, всё это тяжело и оскорбительно!

Ирина была смущена и сконфужена. Но когда знакомые предложили ей билет на одно из папских торжеств, она не могла устоять перед искушением и потихоньку от Père Etienne отправилась в Ватикан.

Ирина всю ночь не спала от волнения. Чуть свет поднялась она и начала одеваться в черное платье и черную кружевную вуаль – традиционный костюм всех пилигримок, жаждущих увидеть Папу.

Церемония была назначена в одиннадцать часов, но Ирина уже в десять подъезжала к Ватикану, надеясь быть одной из первых. Увы! Длинный ряд карет давно стоял перед Portone di Bronzo[81] и медленно двигался, высаживая дам в черных кружевах и мужчин во фраках. Все они, как и Ирина, рассчитывали приехать первыми и с разочарованием смотрели на густую толпу, поднимавшуюся по лестнице. В толпе этой преобладало не столько религиозное волнение, сколько любопытство. Много тут было американок и немок, явившихся посмотреть диковинное зрелище и похвастать им у себя на родине. Глаза их разбегались на папских швейцарцев в их пестрых средневековых костюмах ландскнехтов и на их оригинальные шляпы. Они точно с картины сорвались, равно как и папские служители в шелковых вишневых, затканных цветами, костюмах, чулках и башмаках с пряжками.

Ирина любила Ватикан, эту средневековую крепость со множеством домов, башен, дворов, кладбищ и садов. Любила его роскошные залы с дивными античными статуями и фресками. Часто думалось ей, что она видит перед собою настоящую роскошь, перед которой бледнеет и кажется мещанской роскошь нынешних дворцов с их банальными шелковыми стенами, коврами и картинами. Чудные ватиканские залы были расписаны Рафаэлем и Микель-Анджело. Украшением их служили порфировые саркофаги античной работы; мозаика, какую умели делать лишь в древности; мраморные, колоссальных размеров, вазы и чаши, найденные в раскопках терм и храмов. Нынешний век ничего не мог прибавить ко всем этим дивным сокровищам.

И теперь Ирина с восхищением рассматривала огромную, всю расписанную фресками Sala Clementina[82], куда постепенно, из разных дверей, стекалось то необычайное общество, которое можно встретить лишь в Ватикане. Иностранки, кутающиеся в меха, римские аристократки, презирающие этикет и явившиеся в элегантных черных туалетах, длинных белых перчатках и фамильных жемчугах. Прелаты, монсиньоры, монахини в белых накрахмаленных головных уборах, капуцины в сандалиях, опоясанные веревкой, девочки в белых платьях и кружевах, с локонами вокруг раскрасневшегося от волнения личика; офицеры папской гвардии, доминиканцы в белых суконных рясах, атташе различных посольств при Ватикане в шитых золотом мундирах – всё сливалось в общую нестройную массу. Но Ирине это-то разнородное общество и нравилось. Так и следовало быть во дворце Римского Папы, единственного владыки, который не признавал табели о рангах и не окружал себя, как китайской стеной, небольшой кучкой привилегированных классов, никакими особенными достоинствами не отличавшихся, а лишь усердно-отталкивающих от трона других, более их трудящихся на пользу родине, людей и этим искусственно создававших врагов своему государю.

Папа преследовал другую политику. Он был всем доступен без различий национальности, веры, общественного положения. Всех одинаково готов он был принять и благословить. Может быть, именно вследствие этой мудрой политики, он ни разу еще не подвергался покушениям на свою жизнь, несмотря на то, что Ватикан не содержит ни шпионов, ни тайной охраны. Таков двор, – думала Ирина, – должен был существовать у Константина Великого или Людовика Святого.

Церемония поднесения Папе благословенных свечей (dei ceri benedetti) должна была происходить в соседней Sala del Trono[83]. То была высокая узкая зала, вся расписанная фресками. В одном конце ее стоял под балдахином папский золоченый трон; в другом – большое художественное Распятие, поддерживаемое ангелом. По обеим сторонам прохода, охраняемого швейцарской стражей, тянулись длинные скамьи, на которые садились пилигримы, стараясь занять место поближе к трону. Лучшие места, впрочем, давно уже были захвачены священниками всех национальностей, явившимися с огромными полевыми биноклями и с твердым намерением не пропустить ничего из интересного зрелища. В полутемной от спущенных красных занавесей, скупо освещенной электричеством, зале царило волнение. Говорили вполголоса, кроме, разумеется, американок, крикливо и бесцеремонно сообщающих друг другу свои глупенькие впечатления. Какой-то француз с козлиной бородкой громко рассказывал знакомым про кабачок в Неаполе, где можно получить отличное вино и макароны. С наглостью ограниченного атеиста он смаковал подробности, очень довольный, что именно здесь, в Ватикане, об этом говорит.

Но были в толпе и восторженные лица, преимущественно у молодых девушек и молодых священников. Взволнованные, тяжело дыша, они не отрывали глаз от двери, у которой выстроилась папская гвардия.

Толпа, вдруг, зашевелилась, встала, сделала движение, чтобы опуститься на колена, но, впрочем, не опустилась. Окруженный своим Двором, Его Святейшество в белом платье и белой шапочке прошел к трону и, окинув взглядом собравшихся пилигримов, сел. Церемония началась.

Вдоль прохода, между скамьями, двигались попарно священники, держа в руках длинные восковые разрисованные свечи, прикрытые смешной шапочкой с бахромой. Подойдя к трону, они отдавали свечи свите, опускались на колена и целовали перстень Папы. Прекрасное лицо его сияло улыбкой, он каждому говорил несколько слов, иногда шептал на ухо и часто смеялся. То было лицо не Владыки, а доброго старца, давно понявшего, что все горести, все мечты и надежды кончаются быстро, что жизнь коротка, и ничего людям не дает особенно хорошего. Ему глубоко было жаль всех этих собравшихся пилигримов, наивно чего-то ждущих, волнующихся из-за пустяков, переживающих тяжелые минуты, и он хотел помочь им добрым словом, сердечным взглядом, любовью, которою светилось всё его прекрасное лицо. Ирине казалось, что в первый раз за много веков на папском престоле вновь появился истинно христианский пастырь, сродни тем, что строили церковь в первые века. Какой резкий контраст представляли окружающие его придворные! Они тоже улыбались пилигримам, но притворно и льстиво. Их хитрые лица были холодны и равнодушны. Для них эта церемония была одной из тех многочисленных комедий, что им приходится разыгрывать круглый год. Двое из этих придворных, еще молодые и красивые, видимо позировали перед римскими аристократками, среди которых имели, без сомнения, поклонниц.

Церемония длилась долго. Бесконечной процессией двигались свечи в руках священников. Всем было жарко, у всех раскраснелись лица. Придворные, окружавшие трон, более не улыбались: они устали и не скрывали своей усталости. Один лишь Папа по-прежнему светло и ласково смотрел на склонявшихся перед ним людей. Для него это была не церемония, а служба человечеству, и он с радостью ее нес.

Но, вот, прошли и последние свечи. Его Святейшество встал, благословил склонившуюся толпу и вышел. Все бросились к дверям. Возле Ирины осталась молоденькая француженка, о чем-то с жаром спорившая с матерью.

– Mais il t’a donné sa bénédiction, ma chère[84], – уговаривала ее мать, – он нас всех благословил; чего же ты еще хочешь?

Но девушка не утешалась и печально смотрела на дверь, за которой скрылся Папа.

Ирина понимала ее чувства: ей и самой было грустно при мысли, что никогда более не увидит она этой прекрасной христианской улыбки.

В тот же вечер Ирина объявила Père Etienne, что сомнения ее кончены, она делается монахиней и просит его указать ей подходящей монастырь.

– Монашеских орденов в Риме много, – отвечал, подумав, патер, – и все они преследуют разные цели. Есть сестры, что ходят за больными, есть монахини, что посвятили себя воспитанию детей. Вам же, по моему мнению, более всего подходит орден Soeurs Mauves[85]. Они ведут затворническую жизнь, много молятся и дежурят день и ночь перед St. Sacrement[86]. Вы можете ежедневно видеть их за вечерней в церкви Santa Petronilla на Via Gallia[87].

С сердечным трепетом отправилась Ирина в монастырь. Она страшилась первого впечатления всегда для нее решающего.

Церковь была почти пуста, когда она вошла. Лишь несколько стариков, да старух дремали на стульях в ожидании вечерни. По обычаю всех новых римских церквей, Santa Petronilla блистала живописью и позолотой. По обеим ее сторонам, на верху, находились ложи совсем театрального вида, светло-лиловые с белым-цвета монастыря. Церковь была разделена надвое высокой ажурной решеткой. Первая часть, ближе к входу, предназначалась для публики; вторая, у алтаря – для монахинь. Пока она была пуста и темна, и лишь на престоле мерцала лампада.

Ирина села в первом ряду, у самой решетки, и приготовилась изучать свою будущую жизнь. Долго ждала она, пока, наконец, ни раздался медленный унылый звон колоколов. Алтарь ярко осветился, и из дверей показалась процессия монахинь. Они шли попарно, одновременно опускались на колена перед алтарем, а, затем медленно, грациозной легкой походкой, расходились по своим местам. Одеты они были в белые одежды с длинным трэном[88], окаймленным широкой лиловой полосой. Белые вуали закрывали их лица и спускались грациозными складками на трэн. Вуали эти были так густы, что нельзя было определить лета монахинь. Белые нежные руки их придерживали золотой крест на груди. Они медленно опускались на свои места, откидывали вуали и, обратив взор к алтарю, замирали в изящной позе. Где-то, вдали, заиграл орган, и невидимый хор запел молитву, вернее, чудную итальянскую оперную арию…

Что-то забытое, давно когда-то испытанное, припомнилось, вдруг, Ирине. «Боже! Да ведь это весталки, ее любимые весталки, об исчезновении которых Ирина столь сожалела. Никогда, казалось ей, ни при каких реформах не вернут себе женщины того высокого положения, каким пользовались в античном Риме служительницы богини Весты. Всё склонялось перед ними; одним движением руки могли они помиловать осужденного на казнь. Весталки присутствовали на всех церемониях, играх и зрелищах, составляя лучшее украшение двора римских императоров. И, вот, теперь Ирина вновь находит их, правда менее могущественными, менее эффектными, но более таинственными и поэтичными.

Служба, меж тем, продолжалась. Церковь постепенно наполнялась народом: элегантными дамами, грязными рабочими, старушками, старичками, да детьми, приведенными богомольной няней. Все они подхватывали гимн и пели вместе с монахинями. Странно и трогательно звучали все эти старые, хриплые, неумелые голоса рядом с нежными голосами хора, льющимися сверху из лиловой ложи. Многие молящиеся плакали, стоя на коленах. Иногда пение прерывалось, одна из монахинь поднималась, раскрывала молитвенник и кротким мелодичным голосом читала молитвы. С волнением следила Ирина за этими будущими своими подругами. Они представлялись ей такими изящными, такими comme il faut[89]. Жизнь в их обществе обещала быть очаровательной. Ничто в их привычках и манерах не могло ее шокировать. Ирина с ужасом вспоминала тех русских монахинь, что бродят из города в город, собирая на построение храма, их грязные платья с высоко подобранным подолом, из-под которого виднеются рыжие мужицкие сапоги.

Но, вот, служба кончилась. Медленно, плавно расходились белые величавые фигуры Soeurs Mauves. Вместо них появились проворные толстенькие монашенки в черных коротких платьях с огромным лиловым бантом вместо пояса и маленькой белой вуалью. Они тушили свечи перебегая от одного канделябра к другому, не забывая благоговейно преклонять колена, проходя мимо алтаря. – «Прислужницы!» – подумала Ирина и ей стало приятно при мысли, что она и в монастыре останется барышней, привыкшей к услугам горничной. На миг она устыдилась своей мысли, но тут же себя оправдала: «Возможна ли грязная работа в этих длинных белоснежных туниках, белых башмаках и белых вуалях?»

[79] В описываемую эпоху – папа Пий X (понтификат в 1903–1914 гг.); причислен Католической Церковью к лику святых в 1954 г.

[80] Галлицизм: прожигатели жизни; подозрительные личности; авантюристы, прикидывающиеся богачами.

[81] Бронзовые врата – двери в начале правой колоннады Бернини, ведущие в папскую резиденцию (Апостолический дворец), в настоящее время – с постоянным караулом швейцарской гвардии.

[82] Аудиенц-зал в Апостолическом дворце, устроенный в XVI в. Климентом VIII и названный в честь св. Климента, папы Римского.

[83] Тронный зал; в настоящее время употребляется название Зал Евангелистов (Sala degli Evangelisti).

[84] Но он преподал тебе благословение, моя дорогая (фр.).

[85] Орден мальвиновых сестер (фр.). Такого женского ордена в Католической Церкви не существует.

[86] Святые [Христовы] Тайны (Святые Дары).

[87] Капелла св. Петрониллы, ранней христианской мученицы, существовала на Ватиканском холме, но была разобрана при строительстве базилики Сан Пьетро. Имя св. Петрониллы традиция связывала с катакомбами Домитиллы, однако описание монастырского храма (см. ниже) более подходит катакомбам св. Агнии и церкви Сант-Аьезе.

[88] Галлицизм: шлейф.

[89] Приличные (фр.).