Мои современницы: читать начало книги онлайн

Все ее трогательное личико так ясно говорило: «Да, я – преступница! Все говорят мне, что я должна смертью искупить свое преступление, уйти в холодную могилу из этого мира, столь мною любимого, от ясного солнышка, от птичек, от цветов. Что же делать! Я не в силах противиться! Но вы, которые будете жить вместо меня, не проклинайте бедную Беатриче! Любите, жалейте ее!»

Ирина плакала, глядя на эту замученную девочку и прятала лицо в вуаль, чтобы никто не видел ее волнения. Другие посетительницы палаццо Барберини тоже плакали и тоже стыдились своих слез. «Ты отомщена, маленькая Беатриче! – думала Ирина, – тысячи людей оплакивают твою злую судьбу и проклинают твоих палачей!»

Скоро Ирина стала известна в своем пансионе, как туристка, которая третий месяц живет в Риме, а Форума еще не видала. Англичанки, глубоко этим возмущенные, уговорили, умолили, почти насильно повезли туда Ирину. С того дня очарование средневекового города потеряло над нею силу, и она вся ушла в античный мир.

Стояли теплые солнечные дни. Колоссальные стены бывших дворцов и храмов, выстроенные, казалось, для великанов, ярко рисовались на голубом небе. Тишина была невозмутимая. Римский сезон еще не начался. Толпы англичан не спустились еще с высоты швейцарских гор и не приплыли из Египта. Ирина чувствовала себя как дома среди руин. Целыми днями бродила она по Форуму и Палатину, стараясь восстановить прежнюю жизнь, когда все эти развалины сверкали на солнце мраморными стенами; когда те огромные боги, что стоят теперь в музеях Ватикана, возвышались на своих пьедесталах, а толпа, увенчанная цветами, поклонялась им, приносила жертвы, курила фимиам. Какая-то была красивая, веселая, торжествующая жизнь! Почему она кончилась? Что могло погнать этих людей прочь с веселых холмов, вниз на нездоровые берега Тибра, в грязные темные переулки? И отчего теперь люди вновь уходят из этих переулков на горы, на солнце, на новую, более здоровую, жизнь?

И в первый раз пришла Ирине мысль, что мир, как и всякий человек, должен постепенно переходить все периоды жизни. Сначала ранние годы, первые неуверенные шаги, память столь слабая, что не может вспомнить даже вчерашнего дня. Затем после пятилетнего возраста веселое радостное детство, белые одежды, венки на головах, что так любят плести летом маленькие дети. Куклы, необходимые в этом возрасте, вылепленные из глины, камня, дерева, сначала примитивные и аляповатые, как у египтян, потом всё искуснее, достигающие своего апогея у греков. И как дети, слепив себе куклу, тотчас принимают ее всерьез, одаряют разными свойствами, так и древние греки и римляне ставят сделанных ими богов на пьедестал и называют их грозным Юпитером, страстной Венерой, плутишкой Амуром, мудрой Минервой, злыми Фуриями.

Они пляшут вокруг своих богов в беспечном веселии детства, они любят пышные процессии, пиры, бега колесниц, смертный бой гладиаторов, на который смотрят со смехом, ибо жалость им, как и всем детям, непонятна.

Но, вот, наступает отроческий возраст, и в детях просыпаются другие требования. Игры, веселье не интересуют их более. Они задумываются, бледнеют, худеют; им нужны страдания и слезы. Ирина припоминала, как семилетней девочкой вдруг захотела поститься все семь недель великого поста. Худенькая, бледненькая, она страшно ослабела и всё же, с неизвестно откуда появившейся силой, выдержала пост до конца.

Помнила Ирина также крестные ходы в маленьком провинциальном городке, где она с отцом проводила иногда лето[72]. В жару, духоту знойного июльского дня, среди облаков пыли, по отвратительной мостовой шла она четыре-пять часов подряд, сопровождая несомые иконы. Полумертвая от усталости возвращалась она домой, ложилась и не могла уснуть от религиозного волнения. Вспоминался ей и соседний с городом монастырь, куда она ездила на богомолье и где за всенощной простаивала всю ночь за молитвой, охваченная экстазом, не чувствуя утомления. Ее юная душа нуждалась в этих экстазах, постах и молитвах. Нуждалась также в легендах, и чем удивительнее, чем волшебнее были эти легенды, тем дороже становились ее воображению. Ум не хотел признавать логики и не нуждался в ней.

Не то ли самое случилось с миром в Средние века – этим периодом отрочества всего человечества? Христианство, вернее, обрядовая его сторона (ибо настоящий смысл его был не доступен этим детям), принято было людьми с восторгом, так как давало им то, чего требовало их развитие: экстаз, мученья, пытки, с наслаждением перенесенные, легенды, наивные и прекрасные. Человечество не хотело больше игр и кукол и с гневом разбивало статуи богов. Потом, в позднейшие времена, те же люди с нежностью, как милое, дорогое воспоминание детства, тщательно собирали обломки этих статуй и хранили их в своих музеях.

Так взрослый человек готов дать большие деньги за сломанную куклу, за потертую картинку, что забавляли его в детстве.

Как лепка есть достояние младенцев, так рисование – потребность отроческих лет. Сначала наивные рисунки – картины прерафаэлистов[73], где святые низшего ранга рисуются вдвое меньше святых высшего разряда. Или, как на картинах перуджинских художников[74] Младенец Иисус наивно изображается с тем коралловым украшением, какое в Италии народ одевает на шею детей, чтобы предохранить их от дурного глаза.

Затем всё улучшающееся искусство, почти в одно время достигающее своего апогея во всех европейских государствах. Картины великолепны, а всё же что-то детское, наивное, виднеется даже в произведениях великих мастеров. Наивно рисуют они картины из жизни Христа в средневековой обстановке. Наивно изображают какого-нибудь Папу во всем его католическом облачении и папской тиаре, с умилением стоящего на коленях перед Богородицей с Младенцем на руках. Их не смущает мысль, что если существует Римский Папа, то лишь потому, что Христос вырос, дал новое учение, а апостолы Его основали церковь и что, следовательно, сопоставление Римского Папы с Младенцем Иисусом представляет нелепость. Отроческий ум не смущается подобными несообразностями, и Микель-Анджело лепит свою знаменитую Pietà, дивную мраморную группу, где Богоматерь представлена моложе своего Сына.

Слабый еще отрок, не умея отомстить мучающим и оскорбляющим его людям, любит утешать себя мечтами, как небесная сила, Бог, ангелы Его, Архангел Михаил с мечом в руке придут к нему на помощь. Злые обидчики его станут гореть в аду, а он, обиженный и оскорбленный, получит награду в раю. Не будь у него этой мечты, этого утешения, слишком тяжела стала бы для него жизнь.

Но, вот, отрок подрастает и становится юношей. Он кончил школу. Мало дала она ему знаний, разве лишь самые элементарные сведения. За то она научила его логически размышлять, искать твердо – определенных законов, на основании которых существует мир. Эту логику он невольно начинает применять ко всему и, когда дело доходит до религии, сомнения охватывают его душу. Средневековые наивные легенды смущают его, и, в то же время, страх остаться без религии, в которой он был воспитан, преследует его. Наиболее спокойные и хладнокровные люди, пораздумав хорошенько, становятся убежденными атеистами. Не то бывает с другими, более горячими душами. Несчастный Толстой в старческом гневе разбивает и оскорбляет всё то, на чем основал свою жизнь, а, оскорбив, по-прежнему ходит в церковь, униженно молится среди нищих, бросается в монастырь и в отчаяньи умирает на большой дороге.

И сколько в наши дни таких же страдальцев! В слезах падают они на колена, простирают к небу руки и молят: «Боже! Соверши чудо, чтобы я мог вновь в Тебя уверовать! Ведь творил же Ты чудеса в первые времена христианства! Ведь множество людей только потому и уверовало в Тебя, что поражено было Твоим чудом. Почему же они были Тебе дороги, а я нет? Я люблю Тебя! Мне тяжело расстаться с Тобою! Соверши чудо, и я раб Твой на веки! Я во всё поверю, даже в то, что противно моему здравому смыслу. Только приди мне на помощь, заклинаю Тебя!»

Но чудес ныне не бывает, и смертельное отчаянье охватывает душу страдальца…

Пансион, в котором поселилась Ирина, был переполнен, как и все, вообще, римские пансионы, старыми девушками всех национальностей. Какой-то таинственный ветер гонит их со всех концов света в Вечный Город. Едут они, мечтая найти в нем мир и душевное спокойствие, и почти всегда его находят. Оно и не мудрено: Рим – не город, а живописное, позлащенное солнечными лучами заката, кладбище. На людей живых и деятельных Рим производит тяжелое впечатление; но людям, пропустившим жизнь мимо себя, это кладбище дорого и мило. Живя в других городах, эти отжившие люди чувствуют себя чуждыми лихорадочному движению вперед – оно их сердит и смущает. В Риме же нельзя думать ни о будущем, ни о настоящем. Мысли всё время витают в прошлом, и люди интересуются лишь теми, что давно истлели в своих могилах.

Ирина не любила старых дев. Что-то грустное, недоконченное, вечно чего-то ждущее, виделось ей в «христовых невестах». Она избегала их общества и сближалась лишь с замужними. Себя Ирина не признавала старой девой и предпочитала в шутку называться «старым холостяком». Почему-то это казалось ей изящнее.

Но, приглядевшись к пансионским обитательницам, Ирина с удивлением заметила, что римские старые барышни не похожи на других. У них были какие-то особенные, бодрые, радостные, порою, даже восторженные, лица. Подметила она также, что к 4–5 часам некоторые из них начинали волноваться, краснеть, старались принарядиться, скрасить свои скромные черные платья кружевным воротничком или же букетом свежих фиалок. Они заботливо хлопотали, каждая возле своего чайного столика, и с нетерпением поглядывали на входную дверь. Столь жданными гостями оказывались католические священники, строгие, величественные, перед которыми девушки, видимо, робели. Ирина поняла, что они – католички, по всей вероятности, новообращенные. Догадку ее подтвердила очень милая, пожилая англичанка из обедневшей знатной семьи, к которой Ирина сразу почувствовала большую симпатию. Lady Muriel рассказала ей, как в прошлом году, гостя у родных в Ирландии, случайно познакомилась с одним католическим священником, «замечательным человеком», и как рада теперь, что по его совету перешла в католичество.

– Я думала, – говорила она, – что жизнь для меня кончилась, а теперь вижу, что она лишь начинается, и что счастье впереди. Католическая религия такая теплая, такая нежная и утешительная!

После ее рассказа, Ирина с удвоенным вниманием стала приглядываться к патерам и их духовным дочерям. Особенно понравился ей старый Père Etienne, француз – доминиканец. Его мать была итальянка, и от нее он наследовал римский тип, – «лицо гордого патриция», думала Ирина. Как все римляне, Père Etienne был суров, даже мрачен, но когда смеялся, что случалось часто и всегда неожиданно, то лицо его делалось удивительно добрым, сердечным, почти детским.

Lady Muriel их познакомила, и с первого же разговора Ирину так повлекло к Père Etienne, что, неожиданно для самой себя, она доверила ему всю свою жизнь и все свои сомнения. Священник выслушал ее со вниманием, но с видимым неодобрением. Ирина почувствовала себя совсем маленькой, глупой девочкой, когда в ответ он принялся осмеивать ее веру, не православную, конечно, а ее собственную.

– Вы ее сами сочинили и ничего общего с христианством она не имеет. Вы, русские, все – революционеры. Ваши священники не учат вас самому главному: трепету и благоговению перед Богом, перед великой дивной Его мудростью и могуществом. Вы обращаетесь с Богом sans façon[75]. Вы заключаете с Ним условия и контракты, как с простым смертным. Вы недалеко ушли от ваших соотечественников-самоедов, которые то приносят оленей в жертву своим деревянным богам, то секут их, если боги не посылают им удачи. В сущности, вы, русские, переходя из православия в католичество, переходите на самом деле из язычества в христианство.

– И откуда вы взяли, – говорил он другой раз, – что Христос обещал своим последователям счастье в этой жизни? Напротив: Христос неоднократно повторяет: «Царство Мое не от мира сего». Да и как же мог бы Он царствовать среди жалких людей, что населяют этот мир, червей, гоняющихся за ничтожными житейскими радостями, не имеющих сил поднять свой взор в высоту? Появись Он вновь среди них, во всей Своей кротости и святости, разве поймут Его эти грубые люди? Не поймут, а лишь засмеют и если не поведут на Голгофу, то всё же с насмешкой отвернутся. Нет, Царство Христа лишь за гробом, в другом более совершенном мире. Его достигнут очистившиеся души, еще при жизни отказавшиеся от земных радостей и долгими размышлениями, постом и молитвою, возвысившиеся над животною, низменною стороною своей природы. Великое счастье, великое душевное наслаждение ждет их там и к нему, дочь моя, должны вы обращать свои надежды, от будущего мира ждать царства справедливости, а не от этого ничтожного мирка, из которого сумеют возвыситься и спастись лишь немногие.

Патер говорил восторженно; всё лицо его сияло. Он видел это блаженство, он твердо был в нем убежден. Слова его поразили Ирину. До сих пор она никогда не задумывалась о будущей жизни. Здравый смысл подсказывал ей: «К чему ломать себе голову над тем, чего никто не видел? Будет то, что должно быть – незачем любопытствовать заранее».

Теперь, слушая пламенные речи Père Etienne, Ирина невольно спрашивала себя: «Неужели он искренно верит в то, что говорит?» И в то же время она чувствовала, что эта пламенность уже начинает на нее действовать. Как и все люди нашего времени, Ирина интересовалась гипнотизмом и много раз, в минуту отчаянья, приходило ей на ум обратиться за помощью к какому-нибудь знаменитому гипнотизеру. Ее пугала лишь мысль отдать свою волю чужому человеку. Что если, излечив ее от мрачных идей, он затем сделает из нее преступницу, пошлет ее на убийство или воровство?

Теперь же, глядя на благородное лицо старого священника, Ирина поняла, что он поведет ее лишь по честному пути. О, если бы удалось ему вернуть ей ее прежнюю веру! Ведь убедил же он других бедных девушек! Ведь сияют же счастьем их бледные лица!

И Ирина ухватилась за Père Etienne, как утопающий хватается за соломинку. Так человек, страдающий неизлечимой болезнью, идет к знахарю, с волнением смотрит на его таинственные травы и на половину уже уверен, что именно в них заключается его выздоровление. Что до Père Etienne, то добрый старик с рвением и жаром принялся за спасение души Ирины и за устройство ее жизни.

– Вы глубоко ошибаетесь, – говорил он Ирине, – думая, что напрасно прожили жизнь и даром потеряли время. Напротив, вы чрезвычайно много приобрели. Из всех ваших терзаний вы вышли с чистым сердцем. Вы не пошли на сделки со своею совестью. Вы с грустью смотрели, как наказывается в этом мире добродетель и награждается порок, но вам не пришло в голову, как, увы, приходит столь многим, мысль: если грешным людям так выгодно и хорошо живется, примкну и я к ним! Вы устояли против этой соблазнительной идеи. Ваша душа была вам дороже всех мирских удач и блеска. Вы боролись со злыми и низкими мыслями и вышли победительницей из этой борьбы. Великое это счастье, дочь моя! Благодарите Бога, что послал вам столь твердую волю и чистое сердце. Это явный знак, что вы одна из избранных! Но вы не должны останавливаться на полпути. Отгоните от себя дух отчаянья и, отринув все мирские заботы, удалитесь от людей и посвятите себя отныне Богу. Вам необходимо, не теряя времени, поступить в монастырь.

– В монастырь?! – удивилась Ирина.

[72] Возможно, имеется в виду Старая Русса, где Достоевские часто проводили летние сезоны.

[73] Т. е. художники «до Рафаэля»; не смешивать с прерафаэлитами – английскими художниками втор. пол. XIX в., ориентировавшимися на раннее Возрождение в пику академизму.

[74] В современном искусствоведении – умбрийская школа XIII–XVI вв., с центром в г. Перуджа (устар.: Перуджия).

[75] Беспутно (фр.).