Мои современницы: читать начало книги онлайн

– Вот вы всё ходите на Via Gallia, – заговорил он, едва успев с нею поздороваться, – а знаете ли вы, под какой кличкой известны в римском обществе ваши Soeurs Mauves?

– Кличкой? – удивилась Ирина, – я не знала, что монахиням можно давать клички.

– Их называют les Hetairas de Bon Dieu[93], – понизив голос, сообщил Гжатский.

Ирина рассердилась.

– Как вам не стыдно! – возмущалась она, – вы считаете себя джентльменом и находите возможным оскорблять этих прекрасных женщин, достойных величайшего уважения. Мало ли какую гадость может придумать нынешняя молодежь! В их глазах всякая женщина лишь гетера. Они и вообразить не в силах, что она может быть чем-нибудь иным. Но вам-то, вам, как не совестно повторять эти гадости?

– Ну, виноват, виноват, – извинялся сконфуженный Гжатский, – я не хотел вас оскорблять. Я хотел лишь сказать, как больно мне думать, что вас, мою соотечественницу, станут также клеймить этим позорным именем.

Но обиженная Ирина не слушала его извинений. Тотчас после ухода Гжатского (на этот раз весьма поспешного) она направилась в монастырь. Она шла с тем чувством, с каким люди спешат к друзьям, застигнутым бедой. Хотя Ирина не видала лица ни одной монахини, ни с одной из них не говорила, но за время ежедневных совместных молитв привыкла считать их своими друзьями. Ей хотелось своим присутствием выразить негодование перед нанесенной им праздными дрянными людьми обидой.

Вечерня подходила к концу, когда Ирина вошла в церковь. Народу на этот раз было немного. Хор пел ликующую молитву, монахини застыли, казалось, в дивном экстазе. Ирина долго-долго смотрела на них и, вдруг, поняла, что никто уже не может их обидеть. Они отделились от земли, она потеряла для них цену, и все их надежды и мечты принадлежали будущему миру. Так эмигрант первые дни своего путешествия на корабле всё еще думает и беспокоится о покинутой родине; но проходят недели, и он теряет к ней интерес. Он живет мечтою о том, что встретит в новой стране…

Père Etienne видел беспокойство и сомнения Ирины, но никогда не упоминал о Гжатском, хотя, конечно, ему была известна дружба, даже отчасти увлечение, Ирины ее новым знакомым. Умный сдержанный священник никогда открыто не опровергал его взгляды на католичество, которые невольно проглядывали теперь в словах и рассуждениях Ирины, а лишь пламеннее звал ее в монастырь. Когда он говорил, Ирине представлялась безмятежная старость, озаренная вечным солнцем, среди чудесной южной природы… но приходил Гжатский и, слушая его, не менее пламенные, речи, Ирине становилось стыдно, что она бросила свою родину, ту Россию, о которой Гжатский говорил с таким восторгом. Он старался примирить Ирину с русскими людьми и горько упрекал ее за то, что она так легкомысленно от них отвернулась.

– Вы выдумали себе каких-то фантастических героев и теперь сердитесь, что их не встретили на своем пути. Стыдитесь, Ирина Павловна! Люди – звери, чего же вы от них требуете? Давно ли они жили в пещерах и одевались в звериные шкуры? Они не ленились, усердно над собою работали и многого уже достигли. Не их вина, что потребуется еще тысячи веков, прежде чем человек окончательно победит в себе зверя и достигнет того идеала, что назначен ему Богом. Ваше счастье, если вы его в себе уже победили: но, простите, я в этом весьма сомневаюсь. Ваша жизнь еще не кончена, и зверь может пробудиться совсем для вас неожиданно.

Я, конечно, понимаю ваше отвращение к петербургским карьеристам. Я и сам до них не охотник. И всё же скажу, что честолюбие, особенно в России, не порок, а почти что добродетель. Мы, славяне, так вялы и ленивы, что, не имея честолюбия, превращаемся в Обломовых и это в лучшем случае. В худшем же возвращаемся к примитивному зверю. Посмотрели бы вы, какие типы водятся в провинции, в наших медвежьих углах!

Вы гордитесь, что вас не влечет ни к богатству, ни к почестям. А, знаете, Ирина Павловна, ведь это признак больной натуры! Мне всё мерещится, что ваши предки так сильно, так страстно жили, что оставили вам в наследство истощенный организм, и вы ничего уже не можете ни любить, ни желать. Я бы на вашем месте искусственно культивировал в себе какую-нибудь страсть, чтобы покрепче привязать себя к земле.

Père Etienne почувствовал, что борьба с Гжатским становится ему не по силам и решил призвать себе на помощь других. Он посоветовал Ирине посещать проповеди, которые произносились во всех главных римских церквах.

В первое же воскресенье Ирина отправилась в S. Luigi de’ Francesi[94], церковь, славившуюся своими проповедниками. Проповедь по римскому обыкновенно произносилась в 4 ч., около вечерен. Орган тихо играл, когда Ирина вошла в большой, роскошно отделанный мрамором и бронзою, храм. В Риме для итальянских проповедников устраивается обыкновенно широкая, крытая красным сукном кафедра, по которой в пылу и жару красноречия священник ходит, жестикулирует, то бросается в кресла, то встает. Подобные широкие кафедры весьма древнего происхождения: до сих пор еще на Форуме можно видеть их прототип, остатки ростры – трибуны, служившей во времена республики для произнесения речей народу.

Но французский проповедник не жестикулирует. Он взбирается по витой лестнице в небольшую круглую кафедру с балдахином вроде зонтика, отчего его маленькая фигура, одетая в белое, с черной пелериной, платье, приобретает несколько китайский вид. В то время, когда итальянец, в порыве страстного увлечения бьет себя в грудь и гремит на всю церковь, его собрат-француз ведет спокойную речь, стараясь поразить слушателя остроумием и тонкостью изложения.

На этот раз речь шла о почитании мучеников в первые времена христианства. То была скорее историческая лекция, чем проповедь. Проповедник в сжатом, мастерском изложении, сообщал факты, неизвестные еще Ирине, о катакомбах, о том почтении, которым окружались могилы первых мучеников христианства, почтении, вызвавшем даже появление «фальшивых мучеников», т. е. усопших, которых честолюбивые семьи их выдавали обманом за святых, пострадавших за христианскую веру. Фальсификация подобных «мучеников» приняла, по словам оратора, такие размеры, что пришлось тогда же, чуть ли не во втором столетии, устроить особую комиссию для проверки, так сказать, подлинности документов.

– Et comme un faux gentilhomme est exclu de l’armorial ainsi ces faux martyrs furent bannis du martyrologe[95], – остроумно, но не совсем кстати прибавил проповедник.

Ирина слушала с интересом, но внутренне недоумевала, какую душевную пользу могла оказать молящимся подобная научная, слегка насмешливая и презрительная к человечеству лекция. К тому же и продолжалась она минут тридцать, не более. Ирина поднялась было уходить, как вдруг алтарь ярко осветился, заиграл орган и с хор послышались дивные, чарующие голоса певчих. Подобное пение, страстное, романтическое, Ирина слышала лишь в опере. Никаких священных представлений оно в ней не возбудило; напротив, закрыв глаза и с наслаждением нежась в дивных звуках, льющихся с верху, Ирина видела перед собою когда-то любимого ею певца Баттистини[96] в его коронной роли рубинштейновского Демона[97]. Несчастный «дух изгнанья» блуждал в пустыне одинокий, измученный, безнадежно влюбленный.

– Всё горе, всё страдание этой жизни – в одиночестве, – страстно пел он с хор, – хотите быть счастливы – живите вдвоем, любите, ласкайте, утешайте друг друга. Главное, не упускайте время! Наслаждайтесь любовью, пока можете!

Глухое рыдание послышалось возле Ирины. То рыдал седой почтенный старичок, закрыв глаза рукою.

«Он плачет, потому что для него любить уже поздно», решила Ирина и с сожалением посмотрела на огорченного старичка.

Служба кончилась; большие двери отворились, и римский вечер, теплый и золотистый, ворвался в церковь. Ирина возвращалась домой, любуясь на голубое небо, на веселую праздничную толпу гуляющих. Где-то вдали играла военная музыка, слышался смех и шутки. Хорошенькие детки, разодетые, с голыми ножками, резвились, перегоняя родителей, с нежной лаской на них любующихся.

«Как хороша, как прекрасна жизнь!» думала Ирина, разнеженная пением. Но пройдя две улицы и поворотив к пьяцце Венеция, она, вдруг, в ужасе остановилась.

– Да разве о земной любви пели эти певцы! – горестно воскликнула она. – Разве подобные мысли должны были возбуждать их молитвы? Ай, как же это случилось? Как могла она так ошибиться!

Ирина была поражена, сконфужена и решила скрыть впечатление вечерни от Père Etienne. Но это не так легко было сделать. Строгий священник подверг ее суровому допросу, и Ирина во всем созналась. Père Etienne недовольно поморщился. Он хорошо знал этого печального демона, столь страстно поющего в пустыне. Старому священнику раза два пришлось уже столкнуться с ним в коридоре пансиона, входя к Ирине.

– Вы слишком впечатлительны, – строго заметил он ей, – и музыка вас раздражает. Вы лучше сделаете, если станете посещать conférences[98] монсиньора Берра в монастыре урсулинок.

Ирина повиновалась. В назначенный день она постучала в маленькую дверь монастыря на Via Flavia. Та быстро отворилась, сестра – привратница мельком взглянула на ее входной билет и проводила во двор со стройными готическими колонками. Ирина подивилась тишине этого двора. Рядом, всего в нескольких шагах, тянулась шумная крикливая улица, здесь же царило гробовое молчание. Она подняла кожаный передник, закрывающий зимою вход в римские церкви, и очутилась в холодном, сыром, но очень изящном храме, наполненном дамами, молодыми девушками и детьми. Мужчины сюда не допускались и лишь два аббата скромно притаились в уголку.

Монахини, верные своим традициям, не показывались. Откуда-то сверху слышался орган, и свежие, молодые голоса воспитанниц звонко, по-детски, пели молитвы.

– Ну, это пение меня в соблазн не введет, – усмехнулась Ирина.

После короткой вечерни на кафедру взошел монсиньор Берра, умный, красивый старик. На изящнейшем французском языке, на котором во Франции говорил когда-то двор, а теперь говорит, пожалуй, лишь одно духовенство, начал он conférence об Эсфири.

[93] Гетеры доброго Бога (фр.).

[94] Французская церковь св. Людовика, близ площади Навона.

[95] И как лже-дворянина изгоняют из гербовника, таких и этих лже-мучеников изгнали из мартирология (фр.).

[96] Маттиа Баттистини (1856–1928) – оперный певец, баритон.

[97] Опера Антона Рубинштейна на либретто Павла Висковатова, по одноименной поэме Михаила Лермонтова.

[98] Выступления, доклады (фр.).