Наследство: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Да, пожалуй, прав Андрей, когда отказывается рыться в чужих чемоданах. Люди укладывают в них вещи не за тем, чтобы о них знали другие. А тут еще эта пуговица…

Но, войдя в госпиталь и почувствовав себя в строгой и привычной обстановке, Надя забыла и о кедровском чемодане, и о пуговице. А записные книжки стали вдруг для нее просто свертком, который требовалось передать.

Полковника Вишнякова Надя застала еще на работе — и по субботам он оставался в госпитале допоздна. Он ждал ее. Снимки ноги Кедрова лежали на столе. С непривычной дрожью в руке беря их один за другим, Надя закрепляла снимки, подолгу рассматривала, откладывала, возвращалась к прежним. А полковник говорил одышисто: да, он ждал ее. Вместе было бы легче разобраться в ее железной постройке. Сама придумала? Кто выполнил? Брат в деповской мастерской? Да, постарались! Случай был сугубо спорный, если не хуже. Ногу она сохранила, видно, чудом. Но опасность осталась. Что она думает об этом? Между тем Надя смотрела и смотрела снимки, будто на них было запечатлено прекрасное живое существо, а не раздробленная кость, стянутая нержавейкой с уродливыми наростами односторонней костной мозоли. Но теперь, когда удалены не прижившиеся обломки, молодая костная ткань образуется и тут.

— Знаете, — сказала она, оторвавшись от снимков. — Я смотрю на это оптимистично. Если не сочтете меня нескромной, хочу похвалить ваши руки и мысль. Я, зная этот случай, сделала бы почти то же.

Полковник от волнения тяжело задышал.

— Спасибо!.. Я волновался… Боялся ошибки. Хотите повидаться с капитаном? У него, мне докладывали, посетители нередки.

— Да, я хотела бы повидаться.

И вот они уже второй час сидят в холле на первом этаже, где вчера Дмитрий хорошо поговорил с Шерниковым и Андреем, а сегодня утром посидел с Симой. А потом была бессонная ночь, ночь надежд и мечтаний. Надя приходила к ному в мыслях, ласковая и желанная, милая и любимая женщина. Он хотел ее, и это непреодолимое желание было трепетным и чистым, как у юноши. До сих пор он душил в себе это желание. Любовь к ней была трогательной и бесплотной, и он не представлял, что она может быть другой. Теперь же ему все виделось по-другому, по-плотски сильно, и никогда уже не вернется застенчивое чувство десятиклассника к молоденькой, ничего не подозревающей учительнице. Новая любовь Кедрова, родившаяся в эту ночь, была зрелой, мужской.

— Надя, — сказал он, когда разговор о его ноге и ее делах в больнице, кажется, подходил к концу. — Я устроился в Теплых Двориках. Да, да! Не делайте больших глаз. У меня уже есть работа, есть жилье…

— Знаю… — сказала она, вдруг сразу замыкаясь. — Вы вольны в своем выборе. Хотя это меня смутило.

— И показалось назойливым?

— Может быть… Но я вас поняла, Дмитрий. Твердость ваша мне, признаюсь, приятна. — Она встала, отошла к окну, вернулась, остановилась. — Думаю, много думаю… — услышал он ее голос позади себя. Он был глубокий, но, черт возьми, почему так рассудочно то, что она говорит? — Вы как-то вошли в мою жизнь, это я только что поняла, и в жизнь брата. Он любит вас, и меня тоже, верит, что его любовь может соединить меня и вас. То, что он хочет, он хочет искренне, желая нам добра. Но ведь мало его любви?

— А моя не в счет?

Она молчала. Дмитрий повернулся и увидел: Надя следила за Любушкой и низкорослым больным с «хирургическим» носом. Любушка то и дело поглядывала в их сторону. Надя вздохнула.

— Эта милая девушка, Дмитрий, явно влюблена в вас, — заговорила Надя. — Я ей завидую. И Манефе завидую. У меня к ней даже ревность. А вот к вам у меня чувство, как к человеку, перед которым я виновата. А в чем? В том, что не вылечила? Но я готова, готова все сделать… Я ваш вечный доктор.

Он не сказал, а простонал:

— А я жду жену, вас жду. Жена моя! Никогда, никому не говорил таких слов. Сейчас — как перед расставанием, как перед смертью.

Надя, не ожидавшая от него таких взволнованных слов, считавшая, что робкий капитан и не способен на них, стояла растерянная. «Почему, почему я отношусь к нему только как к больному? — думала она, молча глядя на него. — И почему мне нехорошо, когда сестра так ревностно следит за нами? Почему я ушла из комнаты Манефы и устроилась у Зои Петровны? Обиделась на обман? И откуда у меня вина перед ним? Не полюбила его… Но разве я в этом виновата?» Она подошла, села рядом, положила руку на его плечо. Теплое его тело под халатом заставило ее вздрогнуть и смутиться.

На станции перед отходом вечернего местного поезда Андрей не встретил никого, кроме своих — Умрихина и Воронова. Ребята были с вещевыми мешками за спиной, в которых позвякивали инструменты, и с удочками. В пути Андрей прошел все вагоны, но никого из деповских рыбаков — а он их всех знал в лицо — не углядел.

За ночь они втроем натаскали ведро окуньков. Вроде бы отошли от травмы, нанесенной им коноплинской аварией, вздремнули в стоге сена. С утренним поездом ждали подкрепления, но никто не прибыл. И они, сдав улов Манефе, принялись за дело. В засыпке на стене нашли они покрытую толстым слоем мучной пыли схему установки. Умрихин, добротно знающий электротехнику, оказался незаменимым руководителем работ. Помольцы-колхозники подсобили установить генератор на готовую площадку, поднести к ямам, выкопанным Вороновым, столбы. К вечеру в пыльном полумраке мельницы загорелись две лампочки. На счастье, их привез с собой Умрихин для проверки кабеля, или, как он лихо, по-монтерски, говорил, прозваниваиия.

— Вот и дедов, — сказал под конец Андрей, укладывая инструменты и с внимательностью поглядывая на Манефу, которая к тому времени принесла остатки зажаренной рыбы и пол-литра водки. (Уха была съедена в обед.) Манефа чуть ли не весь день провела с ними: то подносила кабель, то подавала инструменты, а то стояла на высокой кромке берега и смотрела, как они работают. Вечером она была необычайно задумчивой. Ужинать вместе отказалась: «Лекарства надо больным дать, накормить, а то скоро наши из колхоза вернутся. У меня все должно быть в ажуре…»

Неловкую скованность чувствовал и Андрей. А когда девушка ушла, он то и дело поглядывал, не покажется ли она вновь. «Вот так незадача!» — думал он растерянно.

О Наде Андрей в этот день думал мало, лишь спросил однажды Манефу, рано ли приедет из деревни сестра. «Со всеми вместе, — ответила та неохотно. — В больницу утром не завернула, сошла раньше, на разъезде. Бобришинские поля там рядышком».

Андрей еще раз приезжал в Теплые Дворики, теперь уж с ватагой рыбаков. Поставили столбы, натянули провода. Через две недели вечером на поляне впервые загорелись электрические фонари.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Больных было немного, прием подходил к концу, как вдруг в «ожидалке» послышалось топанье ног и в кабинет, оглядываясь, будто за ним гнались, вошел старик, осмотрелся, запоздало стащил с головы фуражку с помятым козырьком, пригладил ладонью мокрые свалявшиеся редкие волосы.

— Значит, молодца доставили, — заговорил он, поглаживая сивую бороденку, тоже слипшуюся от пота. — У мельницы застигли. В траве прикорнул и вроде спит по пьянке. Взглянул я: батюшки, сапожище у него с дырой, а вокруг трава красная, как, скажи, флаг. Ну, мешки я поскидал на мельнице, а его, стало быть, в телегу. Ввести? — Старик вопросительно взглянул на Надежду Игнатьевну.

— Можно! — разрешила Надя.

— Говорит, раненый… Слышите? — значительно произнес старик.

«Раненого» ввели под руки старик и парень лет шестнадцати.