Наследство: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Своим появлением он прервал их уже разгоревшийся разговор, отметив с завистью: «Как им интересно вдвоем!» И тут услышал слова Дмитрия, уверенные и твердые.

— Юрий Васильевич, — обратился он к профессору, — я вам не указал на главную черту характера моего друга Андрея. Он из тех людей, которые не любят стоять на запятках чужих саней. Я чувствую, хотя пока мало с ним общаюсь, мысль его не терпит остановки. Если бы он был ученым, то открывал бы новые взаимосвязи в природе. Новые созвездия. Я вижу его почерк. Вижу и стыжусь самого себя.

«Ты уж не очень-то унижайся, Митя!» — хотел сказать Андрей, но постеснялся: каким-то иным был сегодня Кедров. Сила в голосе, в движениях, в словах. Профессор будто угадал его мысль, стал укорять Дмитрия в недооценке своих сил.

— Вот и зря, вот и зря… — Профессор положил длинную руку на стол, и рука его странным образом сгибалась тоже под прямым углом. Голос у него звучал басовито, как хороший паровозный гудок. — Я читал вашу работу «Война и птицы». Ваша ведь? Запомнил! И как воробьи привыкли к лесу — вовсе не лесная птаха, — потому что там были люди и пища. И как скворцы прилетели на пепелище деревни, нашли! И как у вас впервые появилось желание заключить с немцами мирное соглашение: не стрелять дроф. Они все же подстрелили?

— Да, обили трех. Одна улетела, — ответил Дмитрий, качая головой. — Я не думал тогда о таком «мирном соглашении», просто мне было очень жалко птиц… Не поняли.

— Я где-то читал… Дело было при взятии Кенигсберга. Фашисты засели в зоопарке. Перед тем как бежать, начали убивать зверей. Один наш старшина не выдержал, взял белый флаг: «Не стреляйте зверушек…» Они убили парламентера.

— Да, это было. Я разобрал еще не все свои дневники, — вздохнул Дмитрий и повернулся к Андрею: — Ты не посмотрел чемодан?

— Нет, — признался Андрей. — Не люблю рыться в чужих вещах. Вот Надя… — Он не успел договорить, профессор, настроившийся на длинный разговор, прервал его:

— А то, что вы мне рассказали о Лесной Крапивке, весьма интересно, дорогой коллега. — Рука профессора ушла со стола, чтобы образовать новые прямые углы. — Я мог бы сформулировать тему вашей будущей работы: «Антропогенные изменения малых рек и численность водоплавающих». Хотя… Хотя речь может идти об орнитофауне вообще. Но если внять голосу здравого смысла, то я бы ограничил первую ступень работы именно водоплавающими. Вторая ступень, утилитарно говоря, это докторская диссертация. Тут речь пойдет об орнитофауне малых рек вообще. Это для науки пока что туман.

Андрей видел, как Дмитрий нахмурился, пальцы правой его руки отбивали дробь. Андрей понял, что его друг в чем-то сильнее профессора, и обрадовался этому. «Чем же, чем? Покажи!» Он видел также, что Дмитрий стесняется спорить с ученым. «Но ведь не удержишься. Не удержишься все равно, так давай сразу. Эх ты! Быть бы тебе немножко посмелее…» К его радости, Кедров, хотя и смущаясь, оговариваясь, начал свою речь, то загибая, то разгибая обшлаг халата:

— Не было бы счастья, да, как говорят… — Он все еще явно смущался. — Думать есть время. Лесная Крапивка, Юрий Васильевич, смутила меня до крайности. До войны, на Волокше, я этого не наблюдал. И в Коровьих Лужках, на нашей Прысле, лишь чуть-чуть подступился к судьбе малых рек. А Лесная Крапивка насторожила. Старый колхозник, башковитый мужик, Павел Артемьевич Колотов, который все понимает, сказал горестно: «Это как же у Великой руку отняли?» Рубка водозащитной зоны. Уничтожение регуляторов весеннего стока — мельничных прудов. Распашка берегов… Вот и гибель малой реки. Но ведь малая река — приток большой. Сегодня отрубили одну, завтра — другую, послезавтра — еще… Значит, обмелеет Великая и так далее — по естественной цепи. И что же нас ждет? Проблема переброски вод с севера на юг, может быть, именно по Великой, такой там, я посмотрел на карте, несложный водораздел с реками Северного бассейна. Допустим! Северные реки подпоят южные. И что же? Сами оскудеют. А мы, разорив сложившиеся условия жизни на их берегах, получим лишь временный выигрыш. Временный! Малые реки! Вот о чем забота… — Дмитрий замолчал.

Андрей смотрел на него восхищенно: горяч, непримирим! Вот ведь кто тих до зачина, кто настоящий русич. А задели его, разбередили — не удержишь. «Надя, Надя у тебя завтра будет, вот ты бы припас для нее свое красноречие. Тогда бы всё! Тогда бы она поняла, что вы одного поля ягода».

А Дмитрий заговорил вновь: — Жаль, я не гидролог, не гидротехник, не общий биолог, не хозяйственник сразу! Прийти бы к людям с открытыми картами: вот что случается, если вы лезете в природу, не думая о последствиях…

Профессор положил обе руки на стол, как бы собираясь встать. Андрей наклонился к уху Кедрова, чтобы сказать о завтрашнем приезде Нади и еще о том, что волнение Дмитрия, его заинтересованность в жизни ему по душе, но профессор опять не дал ему рта раскрыть.

— Ах, Дмитрий Степанович, дорогой мой коллега! — начал он, как старший. — На одной речке науку не строят. Придется исходить десятки, если не сотни речек и рек. Но научная гипотеза, всего лишь гипотеза, в ваших мыслях есть. Она не под силу не только вам одному, а и целому институту. Науке чуждо прожектерство. Додумывать нельзя. Можно лишь делать выводы. Вы недавно рассказывали о рассадниках короеда — засохших деревьях. Ваш пафос — не оставлять ни одного поваленного ствола, ни одного сухостоя. Я тоже так думал. До поры до времени. У меня накоплен материал, который меняет представление о предмете. На основании его я доказываю, что как раз не надо удалять весь крупный сушняк. На пнях и сухих деревьях размножается большой еловый лубоед. Но тут же в массовом количестве поселяются полезные насекомые. Они атакуют, уничтожают лубоеда, а потом идут в схватку с врагом на других, живых деревьях. В природе своя диалектика.

— Я ведь тоже о диалектике, Юрий Васильевич… — насупившись, сказал Кедров.

Профессор встал, распрямившись складным метром. Он, кажется, то ли был обижен, то ли несколько обескуражен напористостью собеседника. А может быть, разочарован в нем! Но попрощался он любезно и просил приходить, как вылечится. Работа на кафедре для орнитолога есть. Проводив его, Дмитрий и Андрей обнялись.

— Каков, а? — проговорил Дмитрий восхищенно. — Такое открытие сделал, а молчит.

— Открытие! Всю жизнь короедов щупает! Могу представить, но согласиться… — Андрей не договорил. В общем-то он был не так уже уверен в том, что хотел сказать, Дмитрий сожалеюще потрепал его по спине.

— Друг мой Андрей, короед уничтожает примерно треть того, что мы рубим… Человек, ведя повальные рубки, ослабляет леса, вредители их добивают. Понимаешь? Надо помогать природе защищаться.

— Ладно, — сказал Андрей. — Я пришел тебе сообщить, что завтра приедет Надя. К вечеру. Ну, пока! Мне сказать тебе нечего, будь самим собой. — И уже из дверей: — Здо́рово, что я остался. Мне из будки не все видать. — И подумал, глядя на Дмитрия: «Вроде не рад, а?» А Дмитрий, проводив его, некоторое время рассеянно стоял в дверях. «Как же это: мы говорили бог знает о чем, а он молчал? Знал и молчал… А? Это уму непостижимо…»

Надя приехала раньше, чем обещала: непременно хотела встретиться с полковником Вишняковым. Накануне она позвонила в госпиталь и попросила Евген Евгеныча сделать рентгенограмму ноги Дмитрия. Приехав в Новоград, зашла к брату, чтобы привести себя в порядок. Брат собирался в дорогу: в углу стояло самодельное удилище. Андрей за столом мастерил из пробки поплавок.

— Прибыла! — обрадовался он, встретив ее. — Думал, разминуемся… Я был у него, он знает…

— Зачем? Вот право…

— Чтобы не грохнулся в обморок от неожиданности. Как-никак больной. У него был профессор Шерников. А Дмитрий-то…

— Не надо, Андрей! — бросила она и, чтобы сгладить резкость, произнесла примирительное слово: — Пожалуйста…

— А-а, черт с вами! — выругался брат. — Не до ваших мне сегодня любовей. Наш любезный дядя Петя, этот верзила Коноплин, подвел меня под такой монастырь…

— Да что ты! — Надя, захватив полотенце, вышла на кухню умыться. Вернулась. — Случилось что?

— Вроде нарочно — р-раз мне подножку. Хуже не может быть. — Андрей бросил на стол поплавок. Тот, подпрыгнув, покатился. — Звоню утром в депо насчет расписания, а мне: Коноплин за Зуями состав разорвал. Как разорвал? До меня как-то не дошло сразу. А сообразил — за голову схватился. Это же по мне удар, с размаху и по скуле. Мордоворот, иначе говоря. Так и вышло. Отменили мой очередной тяжеловес. Перестраховщики! Нет, ты подумай, а? — Заметив, что сестра собирается уходить, Андрей попросил захватить дневники Дмитрия, они вон в том чемодане. — Страсть не люблю копаться в чужом, — добавил он, оправдываясь. Подняв чемодан, стоявший на полу, он легко бросил его на стул, расстегнул ремни. — Вот! Из Европы! — И постучал пальцем по коже: — Хоть сапоги шей. Добротная!

Надя открыла чемодан и неожиданно для себя замерла над ним. Тут лежали две простенькие рубашки: белая, ситцевая, уже не раз надеванная и стиранная, и фланелевая с незамысловатым зеленым рисунком и застежкой «молния», выгоревшая на плечах. Осторожно взяла их, точно боясь, что они рассыплются, положила на стол. Дальше лежали трусы, майки, нижние рубашки, кальсоны. Непривычно дрогнули руки, когда она брала всю эту стопку. В этом было что-то запретное, чего она не должна была касаться, не должна узнавать о человеке такое, что не надо ей узнавать. Осторожно положила белье на стол и тут увидела, что пуговка на рубашке раздроблена. Не иначе мать спешила, раздавила бельевым вальком. Потом она нашла записные книжечки, иные до того затрепанные и грязные, что их невозможно было взять в руки. Она бережно завернула их в газету и перевязала шпагатом. Укладывая обратно его белье, вспомнила о разбитой пуговице, поискала ножницы, отрезала ее остатки. Порылась в шкатулке у Фроси, нашла сносную пуговицу, быстро и ловко пришила, будто век этим занималась.