У арабов Африки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

…Мы едем на юг страны. Над высокой красной феской шофера надпись по-итальянски: «Не разговаривайте с водителем». Очевидно, автобус — итальянского производства. Сидеть в нем удобно, дорога хорошая, скорость большая, но мы все же успеваем разглядеть то полуразвалившийся древнеримский акведук, то пестро разодетую бедуинскую семью, торопливо сгоняющую с шоссе тяжело нагруженного и важно ступающего верблюда, то выстроенные для оседающих кочевников поселки — новенькие, чистенькие, похожие издали на правильные ряды кусков рафинада. Иногда автобус пугает осла с поклажей, которого сопровождает погонщик в белом бурнусе, а то и погонщица в цветастом одеянии. Автомашины по пути почти не попадаются. Пейзаж вокруг напоминает центральную Грузию: те же цветущие равнины, такие же горы на горизонте. Длинные участки дороги огорожены зарослями кактуса, который используется здесь и для ограждения садов, полевых участков, плантаций. Среди равнины иногда мелькают небольшие белые каменные строения с куполообразным верхом. Абд аль-Ваххаб объясняет нам, что это куббы (мавзолеи) марабутов. Марабутами раньше в Магрибе назывались приверженцы военно-религиозных братств, а ныне это своего рода святые, почитаемые за благочестие. Над их могилами возводятся куббы. К местам погребения наиболее прославленных марабутов устраиваются паломничества.

Въезжаем в Кайруан — самый древний мусульманский город Северной Африки, основанный в VII в. арабским полководцем Окбой ибн Нафи. Город сравнительно невелик, весь он белый, пыльный. Дома, как правило, одноэтажные, а над ними — высокие минареты и купола многочисленных мечетей. Выше всех поднимается 35-метровый минарет первой в Магрибе мечети Сиди Окба.

В наш автобус неторопливо садится человек в тюрбане и какой-то сложной одежде с прорезями для рук. Предъявляет визитную карточку: «Ахмед Нагати. Официальный гид № 1». После этого едем к мечети Сиди Окба. У входа в мечеть — гора обуви, внутри — соломенные циновки, лес колонн, сумрак. Нагати указывает на огромную люстру: «Недавно привезена из Югославии в подарок Кайруану». Поднимаемся на знаменитый минарет. Внизу — весь Кайруан как на ладони, а вокруг него— голая степь. Потом едем к мечети Сиди ас-Сахби, или, как ее здесь называют, мечети Брадобрея. По преданию, в Кайруане был похоронен сподвижник и брадобрей пророка. Над его гробницей в XVII в. была возведена мечеть. Арки, изразцы, мозаика, росписи пышны, но эклектичны: они сочетают восточные и андалусские традиции. Вся мечеть — как игрушка работы изощренного и затейливого мастера. Гробница брадобрея — в углу внутреннего дворика мечети. Подойти к ней невозможно, так как гробница — предмет поклонения верующих, столпившихся около нее в большом количестве. Среди них преобладают женщины, все с закрытыми вуалью лицами.

Вообще на улицах Кайруана почти совсем не видно женщин с открытыми лицами. Это и не удивительно, так как Кайруан — основной центр тунисских клерикалов. Недаром стремление правительства Бургибы придать тунисскому государству максимально светский характер наибольшее сопротивление встретило именно в Кайруане. Однако Кайруан, как и весь Тунис, в целом прочно контролируется Новым Дестуром. В центре города — каменный бюст президента Бургибы. Портреты президента — во многих лавках. Осмотр города после мечети Сиди Окба мы совершали уже не только в обществе двух гидов, но еще и в сопровождении функционера местной организации Нового Дестура, ловко управлявшего небольшим французским автомобилем и резко отличавшегося от остальных кайруанцев, носивших традиционный мусульманский наряд, своим светло-серым модным пиджаком. Он привез нас в национальный центр ковроделия (Кайруан славится коврами), сообщив, что этим центром управляет его сестра.

Мы вошли в длинное полутемное помещение, где вдоль деревянных рам с натянутыми на них шерстяными нитями сидели девочки среднего и младшего возраста, все — с открытыми лицами (женщины, работающие в государственных учреждениях Туниса, не должны закрывать лицо). Принимают их сюда на учебу с восьми лет. Первые два года они должны работать по три часа в день, следующие два года — по четыре и выделывать в среднем один ковер в три-четыре месяца. Фактически они работают больше — до десяти часов в день — и изготовляют по ковру в месяц. Мы обратили внимание на то, что самые маленькие работали наравне со старшими.

После окончания осмотра города новодестуровский функционер в светло-сером пиджаке привез нас в помещение местного филиала партии. Как оказалось, он был? помощником партийного делегата, т. е. назначаемого из центра руководителя новодестуровской организации данного вилайета (провинции). Вскоре вышел и сам делегат. Хасан Касем. Из беседы с ним мы узнали, что четвертая, часть населения вилайета Кайруан (60 тыс. из 240 тыс. человек) состоит в 83 первичных организациях Нового Дестура, работой которых руководят выборные бюро. В со став этих бюро кое-где входят и женщины. Из представителей бюро делегат подбирает координационный комитет, помогающий ему в текущей работе. В комитете — казначей, отдел политической ориентации, социально-экономический отдел и отдел по работе с молодежью. Особое внимание комитет уделяет вопросам сельского-хозяйства, так как вилайет Кайруан — аграрная область Почти в каждом мукатаа (уезде) вилайета есть школа или больница, построенная в годы независимости.

После Кайруана наш путь пролегал через Сбейтлу, Кассерин и Фериану. В Сбейтле запомнились развалины древнеримского города с хорошо сохранившимися воротами в виде массивной триумфальной арки, театрализованная джигитовка местных бедуинов и национальные блюда тунисцев: брик и кус-кус. Брик — это род чебуреков. Объяснить, что такое кус-кус, гораздо сложнее. Готовится это кушанье в специальном аппарате: внизу варится мясо, а вверху — особая крупа, напоминающая по виду рис, но на самом деле скатанная из манки. Подается кус-кус обычно с овощами, приправами и салатом. Практически он заменяет целый обед. В различных районах Магриба существуют свой вид кус-куса и свой способ приготовления его.

Все пространство между Сбейтлой и Кассерином покрыто травой альфой, представляющей собой ценное сырье для выделки бумаги. «Альфа, везде альфа», — полунапевает Абд аль-Ваххаб, широко разводя руками и как бы призывая нас оглядеться вокруг. Мелькают стога, сложенные из снопов кубической формы, сборщицы в пестрых платьях, помогающие им дети. Недалеко от Кассерина Абд аль-Ваххаб показывает нам строящуюся фабрику по переработке альфы. Раньше почти вся переработка производилась за пределами Туниса. Но и сейчас еще много следов экономической зависимости страны. Достаточно посмотреть в Кассерине и других городках на конкурирующие друг с другом бензоколонки английской компании «Шелл» и американских «Эссо» и «Мобил ойл».

В Фериане мы увидели тунисских солдат в походном обмундировании, в касках и с автоматами. «До границы с Алжиром 50 километров, — объяснил нам Абд аль-Ваххаб. — Французские самолеты, нарушая границу, часто залетают сюда. Поэтому войска здесь всегда находятся в боевой готовности». Тогда, в январе 1962 г., после варварской бомбардировки пограничного тунисского селения Сакиет Сиди Юсеф и военного конфликта из-за Бизерты, тунисцы были особенно настороже. В дальнейшем мы еще несколько раз видели тунисских военнослужащих в полной экипировке. Характерно, что в столице, в Кайруане и вообще в районах, далеко отстоящих от границы, военных нигде не было видно.

Миновав Гафсу и Метлауи — центры фосфоритных разработок, мы въехали в Тозер — один из крупнейших оазисов южного Туниса. Здесь расположены наиболее значительные плантации финиковых пальм, общая площадь их составляет 2800 гектаров. Каждая пальма дает 80–90 килограммов фиников. Годовой доход владельцев плантаций в 200–1000 пальм иногда достигает 6 млн. динаров[3]. Кроме фиников в оазисе выращивают бананы, лимоны, яблоки, даже картофель. Принадлежащие землевладельцам участки обычно обрабатываются издольщиками-хаммасами, получающими от четверти до пятой доли урожая. Когда на одной из плантаций речь зашла о хаммасах, нам указали на группу крестьян, вскапывавших землю своеобразными лопатами с рукоятью, изогнутой в форме крюка. Все они были худые, дочерна загорелые (хотя от густых пальмовых ветвей в оазисе прохладно и сумрачно даже в полдень), в штанах до колен и тюрбанах. Глядя на их ноги, по щиколотку увязшие в мокрой жирной почве, на согнутые спины и неторопливые полуавтоматические движения, невольно думаешь, как много приходится трудиться человеку даже здесь, в благодатном оазисе, где существует, кажется, наилучшее для земледелия сочетание солнца, воды и плодородной земли.

Из Тозера мы выехали в другой оазис — Нефту. Это огромная впадина, до краев заросшая пышной дикой зеленью. Здесь нам показали местные танцы. Зрелище было долгим и разнообразным. Сначала как бы нехотя приплясывали музыканты — темнокожие (в Тунисе даже на севере встречаются негроиды), уже немолодые, в белых балахонах и высоких фесках. После них стремительным воинственным танцем зрителей ошеломили танцоры помоложе; на них были красные куртки, головы по-испански повязаны белыми платками. Потом и те и другие выступали поочередно, каждый раз меняя фигуры танца или добавляя новые, щедро прибегая к фехтованию кинжалами, саблями, манипулируя небольшими бубнами и даже стреляя из ружей.

Из Нефты мы совершили поездку к алжиро-тунисской границе. Севший в наш автобус добродушный сержант национальной гвардии внезапно остановил машину посреди пустыни, пригласил нас выйти на твердый, скорее-каменистый, нежели песчаный грунт и стал махать руками на запад, север и юг: «Вот там Алжир! И там Алжир! А здесь — тоже Алжир!» Мы послушно вертели головами, следя за его жестами, но, к сожалению, везде видели только однообразную пустыню. Заметив наш& разочарование, гвардеец стал нас утешать: «Вы еще посмотрите Алжир, когда он наконец станет независимым». Судя по всему, он просто опасался подвозить нас близко к границе, учитывая существовавшее тогда напряженное положение в приграничной полосе.

…Но вот мы снова на побережье Средиземного моря. Габес — центр крупного оазиса — отдаленно напоминает нашу Евпаторию: такие же низкие дома, пологий песчаный пляж, ярко-синее море. Раньше в Габесе стоял самый крупный в Тунисе французский гарнизон. Следы его пребывания сохранились: на главной улице города — французские магазины, продавцы и покупатели в них — французы, кое-где — вывески французской финансовой монополии «Компани альжерьенн де креди э де банк». Однако вместо французских солдат на улицах Габеса сегодня — тунисские национальные гвардейцы. Среди прохожих почти нет европейцев. Как и в других городах страны, здесь много новостроек: красивое здание суда, школы, больница.

Несмотря на довольно прохладную погоду (особенно по сравнению с жарой внутренних районов), мелкий дождичек и ветер с моря, мы совершили прогулку по городу. В глаза бросилось обилие школьников, закончивших уроки. Размахивая свертками с книгами и тетрадями, они бежали по улицам, смеялись, шалили, а кое-где, выбрав удобную площадку, играли в футбол. «У нас все дети посещают школу», — с гордостью сказал нам Абд аль-Ваххаб. Он, конечно, несколько преувеличил: мы сами не раз видели в Тунисе, Кайруане, Сбейтле и в том же Габесе детей школьного возраста, слонявшихся по улицам и рынкам в часы занятий. Но горячность нашего гида понятна: во-первых, ему очень хотелось, чтобы это было правдой, а, во-вторых, он был не так уж далек от истины. Правительство Туниса тратит огромные средства на то, чтобы дать образование подрастающему поколению. Всюду в Тунисе — в столице и южных оазисах, в городах и только что выстроенных поселках для кочевников — белеют новенькие здания школ и синеют форменные одеяния школьников — мальчиков и девочек. «Бонжур, месье!» — задорно кричат они, веселой гурьбой окружая заезжего иностранца. По-французски все они лопочут довольно бойко чуть ли не с семи лет, и чем старше — тем лучше, так как обучение в большинстве школ ведется на этом языке. Мы были очень рады, что нашими последними впечатлениями от Туниса оказались живость, непосредственность и любопытствующие взгляды юного поколения.

На следующий день мы прощались с гостеприимным Тунисом, с улыбающимся Абд аль-Ваххабом, с неведомой нам ранее страной, в которой мы провели восемь дней и с которой должны были расстаться. Мне не удалось повидать ни Мухсина, ни Халеда, ни Абд аль-Малека, но зато я побывал на их родине. А это значит, что я узнал кое-что новое и о них самих, лучше представил себе их мысли и чувства, лучше стал понимать их.

В КОРОЛЕВСТВЕ СЕНУСИТОВ

ПО ДОРОГАМ ТРИПОЛИТАНИИ

Мы подъезжаем к Ливии. Зеленые мундиры тунисских пограничников сменила черная форма ливийских таможенников. Пока происходит длительная процедура оформления, заводим разговор с таможенниками, свободными от работы. Они удивляются, услышав арабскую речь, затем начинают подробно расспрашивать нас о том, что в СССР думают об арабах вообще и о ливийцах в частности, каким образом мы изучали арабский язык и что намерены посмотреть в Ливии. Выговор у них несколько иной, чем у тунисцев. Он скорее напоминает интонацию египтян (как мне стало ясно через несколько лет, после того как довелось побывать в ОАР). В то же время произношение у ливийцев несколько мягче тунисского. В отличие от тунисцев ливийцы гораздо менее склонны смешивать арабский литературный язык с разговорным диалектом.

В Ливии в ходу уже не три, как в Тунисе, а все четыре языка: арабский разговорный, арабский литературный, итальянский и английский. Правда, обычно обходятся арабским и итальянским. Во всяком случае названия улиц на табличках даны именно на этих двух языках. Англичане, оккупировавшие Ливию в ходе второй мировой войны, с начала 1943 г. стремились искоренить здесь все итальянское, в чем немало преуспели при поддержке местного населения. Однако делали они это не бескорыстно, а в целях замены итальянского влияния английским. Проникновение англо-американских нефтяных монополий в Ливию после открытия на юге страны богатейших запасов нефти, наличие в Ливии английских и американских войск на собственных базах и англо-американских советников на ливийской государственной службе также сделали свое дело уже после того, как Ливия стала независимой в 1951 г. Во всяком случае многие официальные документы издаются на арабском, итальянском и английском языках, повсюду щедро продается англоязычная литература, часто звучит английская речь.

Но все это мы узнаем потом. А пока что, наконец завершив все формальности, мы садимся в автобус и едем через тунисско-ливийскую границу. Многие из нас впервые пересекают по земле границу между двумя государствами. Они с любопытством оглядываются, но особых перемен не чувствуют. Вокруг та же земля (вернее, тот же песок), те же кактусы, та же альфа.

Мы въезжаем на знаменитое шоссе Тунис — Египет, которое было сооружено итальянскими колонизаторами накануне второй мировой войны. Как известно, Муссолини собирался использовать Ливию в качестве плацдарма для захвата Туниса и Египта с целью превращения Средиземного моря в «итальянское озеро». Но войскам дуче пришлось не столько наступать, сколько отступать по выстроенному ими шоссе.

Дорога однообразна: справа мелькают редкие селения, слева иногда показывается море. Местами пейзаж напоминает южную Украину: растрепанные кипарисы, обрамляющие шоссе, похожи на пирамидальные тополя (особенно при заходе солнца), жара здесь в январе не сильнее нашей в июне, летящая из-под колес автобуса пыль и смахивающие на мазанки белые домики кажутся «своими», совсем не «заграничными». Но вот нас обгоняет американский военный грузовик. На задней стенке кузова — выразительная надпись по-английски: «Жизнь так прекрасна! Езди медленнее и живи!» Вскоре попадается второй грузовик с еще более лирической надписью: «Папочка, не спеши! Мы ждем тебя!» Вряд ли, однако, эти надписи оказывают какое-либо воздействие на янки, привыкших к езде с бешеной скоростью.

Приметы Ливии постепенно обнаруживаются все больше и больше. Теперь уже видно, что наряд местных жителей кое-чем отличается от тунисского. В частности, у многих ливийцев на голове не шешиа (хотя немалая часть горожан еще носит высокие турецкие фески), а «кобус» — белая шапочка, имеющая форму усеченного конуса. По иному выглядит и верхняя одежда, которая на первый взгляд представляет собой нечто вроде длинного балахона. Подробнее мне удалось рассмотреть ее позже, при посещении Сабраты. Я спросил там стоявшего в стороне привратника, как называется его одеяние. «Холи», — равнодушно ответил он, всем своим видом показывая, что уже давно привык к ненужным вопросам праздного племени туристов. Вопрос, однако, не праздный. Ливийское холи не похоже ни на магрибские бурнус или гандуру, ни на египетскую галабию. Холи — это род широкого и длинного наглухо застегивающегося плаща или накидки, в которую ливийцы умеют довольно изящно драпироваться.

Еще одна примета Ливии — пахота на верблюдах. Правда, нам довелось побывать только в западной части страны — в Триполитании, но, очевидно, эта картина типична для всей Ливии. В Тунисе ничего подобного мы не видели.

Верблюды в Ливии, как и во всякой стране, большую часть территории которой занимает пустыня, во многом выручают человека. Они заменяют арабу и носильщика, и автомобиль, и трактор, не говоря уже об употреблении кочевниками верблюжьего молока, мяса и шерсти.

Очутиться в обществе верблюдов с непривычки жутковато. Нам довелось испытать это ощущение на верблюжьем рынке в Зуаре. Гид, приведя нас на рынок, куда-то ушел, и мы на короткое время оказались предоставлены самим себе. Со всех сторон смотрели на нас надменные морды «кораблей пустыни». Некоторые из них тянули к нам мускулистые шеи, словно собирались пожевать наши воротнички или головные уборы, другие, настроенные более агрессивно, как нам казалось, вот-вот должны были начать плеваться. Ощущение неловкости усиливали настороженные взгляды столпившихся вокруг нас хмурых бедуинов в груботканых холи и запыленных бурнусах. Однако постепенно лед растаял, и один из бедуинов при посредничестве наконец появившегося гида даже разрешил сфотографировать двух своих верблюдов. Это следовало рассматривать как знак расположения, ибо в Ливии, стране с глубоким и прочным влиянием религии, фотографироваться не любят: ортодоксальный ислам, как известно, запрещает любые изображения живых существ.

Много интересного можно увидеть из окна автобуса: автомобили новейших марок и стада овец, глухие степы вокруг американской военной базы Уилус-Филд и работающих на полях крестьян в холи и громадных тюрбанах, закрывающих от жары не только голову, но и шею, уши и даже щеки. Как и в Тунисе, каждый крестьянский участок огражден зарослью кактусов или невысокой глинобитной стеной. Отрадно, что почти так же, как в Тунисе, повсюду много школьников и школьниц в форме.

Но наряду с отрадными впечатлениями от Триполитании у нас остались и менее приятные воспоминания. Это относится, в частности, к поездке в Гариан — небольшой городок в нескольких десятках километров к югу от Триполи.

Дорога вначале петляет по солончаковой пустыне, затем начинает причудливым серпантином карабкаться вверх, на широкое и высокое плоскогорье, нависающее над пустыней подобно гигантской ступени. Шофер автобуса ловко маневрирует по гудронированному серпантину. Подъем очень крутой, взглянуть вниз — дух захватывает. Наконец, взобравшись на плоскогорье, едем опять по ровной дороге. Вокруг, как и до подъема, плоская равнина с редкой растительностью, кое-где попадаются пашни с медленно двигающимися на них крестьянами в тюрбанах и впряженными в соху верблюдами. Но вот на отдаленных холмах показались какие-то точки. «Это пещеры, покинутые их прежними жителями», — говорит гид. Мы въезжаем в Гариан, небольшой, бело-оранжевый, расположенный как бы на наклонной плоскости. Где-то здесь есть «леди Гариана» — демонстрируемая туристам за плату карта Северной Африки, выполненная на скале в виде лежащей женской фигуры. Мы, однако, не выражаем желания увидеть эту дежурную туристическую достопримечательность, и тогда нас ведут в пещеры.

Мне уже приходилось до этого видеть пещеры Ливии в отличном фильме об Африке, снятом Ганзелкой и Зикмундом. Но даже там пещеры выглядели более привлекательно, чем те, которые нам довелось увидеть своими глазами. Все они выстроены по единому принципу: гигантская яма, обычно цилиндрической формы, в ее стенах вырыты длинные кельи. Внутри такого жилья темно, сыро, холодно. Становится жутко за людей, которые здесь живут или жили. Особенно основательно нам показывают одну пещеру, пообширнее других и даже с претензией на внутреннюю отделку. Оказывается, здесь предполагал обосноваться на время войны итальянский генерал-губернатор Ливии маршал Итало Бальбо. Бальбо погиб во время авиационной катастрофы в самом начале войны, и пещерой ему почти не пришлось пользоваться. Тем не менее сейчас ее все время показывают туристам. Зачем? Ведь даже если ее сделать более комфортабельной, любому ясно, что от хорошей жизни в пещеру не полезешь!

[3] Тунисский динар в 1962 г. был равен примерно 2,5 долл.