У арабов Африки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ОТ АВТОРА

В наше время совершить далекое путешествие иногда бывает легче, чем описать его. Времени обычно хватает лишь на беглое ознакомление. Краткие, чаще всего потом не поддающиеся расшифровке записи в путевом блокноте помогают лишь удержать в памяти ту или иную достопримечательность, любопытную деталь, интересный факт. Задуматься над тем, что видел, во время самой поездки почти не удается: некогда! Только после того как путешественник, перегруженный личными наблюдениями и сведениями из туристических справочников, измотанный погоней за сувенирами, начиненный анекдотами и поверхностной информацией обо всем понемножку, возвращается к себе, он получает возможность серьезно поразмыслить о том, что ему удалось увидеть. При этом, естественно, что-то ему хорошо запомнилось, а что-то оказалось случайным, расплывшимся и потускневшим от времени.

Автору настоящих строк довелось побывать в Тунисе и Ливии в январе 1962 г., в Алжире — в последние месяцы 1963 г. и в декабре 1966 г., в Объединенной Арабской Республике — в январе — феврале 1966 г. В природе, географических, экономических и социальных условиях этих сопредельных стран, в литературном языке, культуре, обычаях и внешнем облике их жителей, в сущности политических проблем, стоящих перед ними, немало сходного. Вместе с тем между упомянутыми странами существуют и весьма значительные различия, касающиеся прежде всего разговорного языка, психического склада, деталей одежды и быта, особенностей общественного развития.

Разрозненные записи путевого дневника, дополненные воспоминаниями и размышлениями об увиденном и услышанном, составили основной материал настоящих очерков. Главное их назначение — не столько познакомить читателя с арабскими странами, расположенными на севере Африки, сколько обратить его внимание на те или иные стороны их социальной жизни и бытового уклада, особенности культуры и духовного облика, на специфику окружающей их обстановки. В этом, по мнению автора, ключ к пониманию сложнейших вопросов современного экономического и политического положения этих стран.

Представляемая на суд читателя книга не содержит строго хронологического изложения впечатлений от поездок по Тунису, Ливии, Алжиру и ОАР. Автор старался более подробно остановиться на тех вопросах, которые мало освещались в прессе и популярной литературе; в то же время он не считал необходимым столь же подробно говорить о том, что представлялось ему малозначащим или второстепенным. В какой мере это удалось — судить читателю

НА РОДИНЕ МОИХ ДРУЗЕЙ

ТРОЕ ИЗ ТУНИСА

Впервые встретиться с тунисцами мне довелось задолго до поездки к ним на родину. Это произошло в Москве летом 1957 г., на VI Всемирном фестивале молодежи и студентов. Мои новые друзья были учившимися во Франции тунисскими студентами; они принимали участие в работе экономического семинара фестиваля. Мы вместе ходили на семинар, бродили по улицам Москвы, вечерами встречались где-нибудь в Останкине, Центральном парке культуры и отдыха или в одном из клубов столицы на очередном концерте художественной самодеятельности или тематическом вечере делегации молодежи из той или иной арабской страны. Молодые тунисцы до приезда в Москву уже побывали в разных странах, обладали солидным туристическим опытом, в разговоре беспрестанно проводили параллели («Во Франции не так, как у вас… Вот в Польше — похоже… А в Дании — ничего похожего») и, вооружившись разговорниками и записными книжками, дружно атаковали всякого, кто стоял рядом: «Это что? Новый университет? А где старый? А почему ваше Министерство иностранных дел похоже на Дворец культуры в Варшаве? Что означает у вас слово «за»? Это Кремль? А как в него войти?». Они были людьми прогрессивных взглядов, серьезно изучали марксизм-ленинизм и, впервые попав в Советский Союз, торопились увидеть, узнать, записать и запомнить все, что казалось им важным и нужным.

Их было трое: спокойный, уверенный в себе плечистый Мухсин, худощавый задумчивый Абд аль-Малек, быстроглазый и темпераментный Халед. Столь непохожие, воплощавшие, казалось, самые различные стороны национального характера своего народа, они были, как представляется сейчас, по прошествии долгих лет, сходны во многом. Жизнерадостные и остроумные, добродушные и приветливые, они держались просто и непосредственно: знакомились с первого слова, чувствовали себя непринужденно в любой компании, веселились от души, пели и танцевали без устали. Да и кто не пел и не танцевал в пестрой, многоликой и многоязычной толпе молодежи, заполнявшей улицы Москвы памятным летом 1957 г.! Но у них это получалось как-то удивительно легко и свободно. До сих пор трудно забыть Мухсина в малиновой рубашке, лихо отплясывавшего в центре группы чехословацких юношей и девушек какой-то совершенно невообразимый танец, напоминавший одновременно лезгинку, «яблочко» и ритуальную пляску воинственных африканцев. Где-то рядом беззаботно болтает Халед, остановив на перекрестке парковых тропинок двух смущенно улыбающихся русских девушек, а отставший от него Абд аль-Малек, более сдержанный и стеснительный, что-то с жаром доказывает делегату из Британской Гвианы, которого он только что впервые увидел. Потом они опять соберутся вместе, начнут подшучивать друг над другом, и из их разговора станет ясно, что Мухсин — сын рабочего из Сфакса (второго по величине порта Туниса) — влюблен в дочку крупного торговца, что он собирается на ней жениться, а его приятели опасаются, что он, женившись, «попадет в плен буржуазной идеологии». Все смеются. Затем им встречается товарищ из Марокко, и они мгновенно организуют вокруг него шутливый хоровод, выкрикивая: «Мы республиканцы, а ты — монархист!» Бейская монархия в Тунисе была низложена всего за неделю до начала фестиваля, но все тунисцы уже вполне освоились с новым положением, гордились своей новорожденной республикой и даже шутили по этому поводу.

Но живость характера и чувство юмора вовсе не означали легкомыслия. Когда было нужно, Мухсин, Халед и Абд аль-Малек внимательно слушали, не перебивая собеседника и тщательно записывая все им сказанное, долго беседовали на серьезные темы, увлеченно спорили, сохраняя уважение к оппоненту. «Почему ты считаешь, что я должен вернуться на родину после окончания курса? — спрашивал меня Абд аль-Малек, тщательно выговаривая каждое слово, чтобы можно было понять его обычно быструю арабскую речь, насыщенную диалектизмами и французскими словами. — А если я не согласен с тем, что делается у меня на родине? Что ж, может быть, я и вернусь в Тунис. Не оставаться же мне в Гренобле! Но на государственную службу я пойду только в качестве учителя. Скорее же всего я поступлю в книжный магазин, принадлежащий моему хорошему знакомому и единомышленнику. А еще лучше было бы завести небольшую книжную лавку. По крайней мере — независимость от всяких чиновников, да и больше свободного времени для социальных исследований». Мухсин собирался возвратиться в родной Сфакс, еще не очень четко представляя себе, что он будет там делать. А Халед вообще не задумывался: для него было ясно — он вернется в город Тунис. Почему? Во-первых, он там родился, а во-вторых, там же веселей! Он хитро улыбался: «Во Франции мне никогда не бывало так весело, как в Тунисе!».

Фестиваль окончился, и они уехали. Мне неизвестна их дальнейшая судьба. Один только Абд аль-Малек прислал через полгода из Гренобля письмо, в котором сообщал, что женился и в ближайшее время собирается переехать в Тунис. Думаю, что все трое нашли достойное применение своим силам на родине, столь нуждающейся в квалифицированных кадрах. Ведь у них, тогда довольно молодых людей (Халеду было 20 лет, Мухсину и Абд аль-Малеку— по 22 года), скептическое отношение ко многим вещам, происходившим в родной стране, как-го естественно увязывалось с патриотизмом, чувством долга и настойчивым желанием сделать все лучше, чем есть. А они знали, что может улучшить положение тунисцев, как и вообще всех арабов и африканцев. Недаром сразу же после лозунга «За мир и дружбу!» они выучили по-русски: «Да здравствует Советский Союз! Да здравствует социализм!»

Со времени наших встреч прошло много лет. Но всякий раз, как речь заходит о Тунисе, я вспоминаю моих друзей, их рассказы о своей стране, их споры и шутки, песни и танцы. Потом мне не раз приходилось встречаться с тунисцами разного возраста и общественного положения, разных профессий и склонностей в Москве и в Тунисе. Однако первое впечатление остается самым сильным. Более того, я невольно сравнивал всех тунисцев, с которыми встречался после лета 1957 г., с тремя студентами, а все свои впечатления от пребывания в Тунисе — с их рассказами. При взгляде на высокого красивого служащего национальной авиакомпании «Тунис эр» в голову приходили слова Абд аль-Малека: «Как ты можешь считать красивым того или иного человека, если не знаешь, чем он живет и как мыслит?» Крепко сложенный молодой гид напоминал Мухсина своей широкой улыбкой, твердой поступью и размашистыми жестами мускулистых рук. А группа лицеистов, подошедших как-то к нашему отелю в Тунисе, казалось, вся состояла из двойников Халеда: такие же невысокие, быстрые, ловкие, задорно усмехающиеся и все схватывающие на лету.

Никакое чтение и никакие рассказы не могут заменить увиденного. Мне особенно интересно было побывать на родине Мухсина, Халеда и Абд аль-Малека, о которой пришлось немало читать и слышать. И вот наконец такой случай представился.

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО

Тунис встретил нас теплым моросящим январским дождем и приветливой улыбкой Абд аль-Ваххаба Стайера — нашего гида. Живой и общительный, Абд аль-Вах-хаб немало знал о своей стране (работая гидом, он одновременно учился на факультете права Тунисского университета) и старался побольше о ней рассказать.

Когда Абд аль-Ваххаб не рассказывал, он сидел почти неподвижно и, улыбаясь, думал о чем-то своем или же сам задавал вопросы. «Вы мусульманин?» — спрашивал он, например, нашего товарища из Узбекистана, указывая на его круглую каракулевую шапку, и, не дожидаясь ответа, вскакивал, пожимал ему руку, оглушал стремительным потоком самых разнообразных арабских приветствий. После этого он садился на свое место, улыбаясь, кивая и чуть ли не подмигивая тому, кого он уже считал своим другом. Вопросы продолжались: «А вы кто? Художник? О-о! А вы — журналист? Понятно. А почему вы все друг друга зовете товарищами? Понимаю, вы друг к другу хорошо относитесь, вместе работаете и дружите. Но разве не больше чести и почета человеку, если его называть «господин»? Нет, я знаю, господ у вас нет, но все же, может быть, так было бы вежливее?» При этом с его широкого смуглого простонародного лица, напоминавшего лицо Мухсина, не сходила лукавая, почти «халедовская» усмешка.

Абд аль-Ваххаб привез нас с аэродрома Аль-Ауина в отель «Мажестик», расположенный в центре столицы.

Выйдя на следующее утро из отеля, мы оказались в сердце европейских кварталов города Туниса. Широкие прямые улицы, обилие зелени, белые и розовые четырехэтажные дома с балконами и высокими окнами непривычной для нас формы, многочисленные вывески, одна замысловатее другой, с надписями обязательно на двух языках (арабском и французском) — таков облик этих кварталов. Кое-где названия улиц сохранились еще со времен французского протектората: авеню де Франс, авеню де Пари. Но многие уже переименованы в честь деятелей освободительного движения тунисского народа: улица Али Баш-Хамбы, площадь Али Бельхауана, улица доктора Хабиба Тамера. Центральная магистраль столицы названа по имени президента Тунисской республики Хабиба Бургибы.

На улицах города европейцев сравнительно мало. Это — главным образом итальянцы. Большинство живших в Тунисе французов уехали после обострения франко-тунисского конфликта из-за военно-морской базы в Бизерте. Тунисцы потребовали вернуть им Бизерту, в связи с чем начались военные действия, вскоре, правда, прекращенные. Мы видели последствия этого столкновения, в частности разрушенную авиабомбами дорогу из города Туниса к аэродрому Аль-Ауина.

В толпе преобладают костюмы европейского покроя, иногда в сочетании с шешиа (плоской круглой красной шапочкой) — национальным головным убором тунисцев. Многие туниски ходят в европейских платьях, с открытыми лицами. Но большинство их все же, соблюдая мусульманскую традицию, закутываются с головы до ног в белое покрывало. Некоторые при этом закрывают нижнюю половину лица черной вуалью. «Четыре года назад, — говорил наш гид, — так поступали все. Но сейчас женщина, которой закон разрешил не закрывать лицо, все чаще и чаще пользуется этим правом. Практически за старое держатся только пожилые или очень темные люди». Даже в одежде тунисцев можно проследить, как борется новое со старым и как они иногда уживаются рядом. Часто, например, можно увидеть женщину, закутанную в белое мусульманское покрывало, а рядом — ее маленьких детей, одетых по-европейски. Но новое постепенно побеждает. Тунисская молодежь поголовно ходит в европейских костюмах и не соблюдает наиболее косных обычаев седой старины. А ведь молодежь — большинство населения Туниса, как и других африканских и азиатских стран.

Более явственно восточный колорит ощущается на местном базаре. Красные шешиа, высокие фески с кисточками, белые, коричневые и темно-серые бурнусы, яркие ткани, затейливая вышивка, беспорядочные выкрики и пряные запахи — вот что преобладает здесь. Рынок по-арабски — «сук». Однако в Тунисе, как и в некоторых других арабских странах, это понятие часто включает и «торговый ряд, торговый квартал». По сути дела, городской сук Туниса — это огромный квартал всевозможных магазинов, лавок, мастерских и ларьков. Каждая улица такого квартала обычно представляет собой торговый ряд определенной специализации (ткани, керамика, украшения, одежда, продукты) и носит особое название, например: «Сук аль-Харир» («Рынок шелка»), «Сук аль-Леффа» («Рынок тюрбанов») и т. п. Купить здесь можно все что угодно. Попадаются иногда и магазины европейского или полуевропейского типа, но они буквально тонут в море экзотических лавочек и мастерских, хозяева которых важно восседают у входа.

Правда, торговля у этих бесчисленных мелких капиталистов, полусовременных и полусредневековых (как по внешнему виду, так и по манере вести дела), идет не ахти как бойко. Об этом свидетельствует следующая уморительная сценка. Когда мы зашли в одну лавку и спросили, по какой цене хозяин продает свой товар, нас немедленно окликнул владелец лавки напротив. Он предложил купить тот же товар по более низкой цене. Первый торговец тотчас позвал нас назад и сбавил первоначальную цену, его соперник снова проделал тот же ход. Очевидно, эта игра могла бы продолжаться бесконечно, если бы мы не ушли. В дальнейшем мы неоднократно попадали под перекрестный обстрел зазывных выкриков из лавчонок. Но стоило войти в одну из них, как хозяин заламывал бешеную цену, не соглашался сбавить, как мы предлагали, и только вдогонку нам кричал по-французски: «Са ва!» («Так пойдет!»).

В красиво оформленном магазине ковров и ювелирных изделий (не только местного, но и зарубежного производства: французских, итальянских, марокканских) нас тоже встретил сам владелец. Это был человек с изысканными манерами, по своему наряду он напоминал богатого мусульманина со старинной гравюры. Все у него стоило баснословно дорого, и мы тут же направились к выходу. Однако он уговорил нас подняться на второй этаж, где двое служащих, буквально ослепляя блеском парчи, вышивок, орнаментов и прочей роскоши, продемонстрировали все богатство и разнообразие ковров, имевшихся в магазине. На прощание хозяин, вдоволь насладившись впечатлением, произведенным на нас его почти сказочным товаром, вручил нам свои визитные карточки, из которых стало ясно, что он возглавляет крупную фирму, имеющую свои филиалы в других городах страны и даже за границей, в частности в ФРГ. Я посмотрел еще раз на этого впервые увиденного так близко «типичного представителя национальной торговой буржуазии»: тонкое, умное лицо, глаза скорее печальные, чем твердые. Внешне он больше походил на персонаж из «Тысячи и одной ночи», нежели на вполне реального капиталиста, эксплуатирующего бесчисленный плохо одетый и полунищий люд, толкавшийся и шумевший в крытых галереях рынка.

Пройдя через весь сук, можно выйти на площадь Правительства, называемую также площадью Касбы. «Касба» по-арабски — «крепость, цитадель». Раньше такая крепость стояла в центре мусульманского города во всех странах Магриба (т. е. Алжире, Тунисе и Марокко). Теперь же — это один из районов мусульманской части города, «медины» (по-арабски — «город»).

На площади Касбы расположены официальная резиденция главы тунисского государства и несколько министерств (или, как их здесь называют, государственных секретариатов): юстиции, финансов, внутренних дел, информации и т. д. Министерства размещаются в длинных двухэтажных зданиях из белого или розового камня. По всему фасаду на уровне второго этажа тянется открытая балюстрада с изящными колоннами и узорчатыми мавританскими арками. Около резиденции президента стоят на часах солдаты национальной гвардии, рослые, в зеленых мундирах с белыми аксельбантами и знаками различия, в зеленых кепи с блестящими гербами. Национальная гвардия в Тунисе выполняет многие функции, в том числе функции войск госбезопасности и погранохраны. Среди гвардейцев немало участников вооруженной борьбы за независимость Туниса в 1952–1954 гг. Охрана у министерств не такая строгая, как у резиденции президента. Мы в этом убедились через несколько дней, когда ходили в государственный секретариат информации. Там нам без особого бюрократизма, сравнительно быстро предоставили многие официальные публикации и документы тунисского правительства.

ПО СЛЕДАМ МАВРИТАНСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Сук в столице Туниса служит как бы переходом от европейских кварталов к мусульманским. Для кварталов медины, как и всюду на Востоке, характерны чрезвычайно узкие улочки (где иногда трудно идти втроем плечо к плечу) и глухие, без окон, стены старых, потемневших. от времени некогда белых домов. В 1962 г. здесь уже можно было видеть, как стирается резкая грань, существовавшая в эпоху французского протектората между европейской и «туземной» частями города. Разделявшая их каменная стена была разрушена, и среди типично мусульманских домиков выросло немало построек европейского типа. Однако тунисцы вовсе не собираются повсеместно вводить европейский модерн. Скорее они стремятся сохранить мусульманскую архитектуру, вернее ее традиционные черты, но сделать ее более современной и удобной, легко совместимой или сочетающейся в ансамбле с новейшими приемами европейского зодчества.

В основе своеобразия архитектуры стран Магриба, как и вообще культуры этих стран, лежит сильное, если не определяющее, влияние средневековой культуры арабской державы на Иберийском (Пиренейском) полуострове— мусульманской или арабской Андалусии (от арабского ее названия «Аль-Андалус»). В литературе эта культура часто именуется «мавританской», «арабо-мавританской», «арабо-испанской» или просто «андалусской».

Арабская Андалусия в VIII–XIII вв. была крупным культурным центром не только мусульманского мира, но и Европы. Андалусские арабы познакомили европейцев с рисом, артишоками, сахарным тростником, шелковицей, с изобретенной в Китае бумагой. Врачи из Андалусии были известны всему миру, а мавританские мастера славились во всех видах искусств. Ткани, изделия из слоновой кости, стекла и кожи, керамика и оружие, созданные андалусскими ремесленниками, служили в качестве эталона высшего мастерства. Большинство населения Андалусии было грамотно, что само по себе было явлением уникальным в эпоху средневековья. Нигде в мире не было столь богатых библиотек. Сюда приезжали из Англии, Франции, Германии и других стран Европы все, кто хотел овладеть науками и познакомиться с замечательной культурой того времени. Здесь процветали философия, поэзия, музыка, архитектура, декоративное искусство. Такие блестящие памятники мавританского зодчества, как великолепная мечеть в Кордове, минарет Ла Хиральда в Севилье, знаменитый дворец Альхамбра в Гранаде, дошли до наших дней и, несмотря на изменившиеся за прошедшие со времени их создания 700–900 лет вкусы и оценки людей, до сих пор поражают воображение всякого, кто их увидит. Характерно, что некоторые традиции арабо-андалусской культуры, в частности в зодчестве, керамике, отчасти в музыке, еще долго сохранялись в Испании после окончательного вытеснения мавров с Иберийского полуострова, по некоторым сведениям, вплоть до XIX в.

Но особенно сильно влияние андалусской цивилизации сказалось на Северной Африке. По мнению известного французского историка Шарля-Андре Жюльена, в средние века было «невозможно отделить Испанию от Магриба, или, вернее, Магриб от Испании». Объяснялось это не только тем, что в период средневековья Магриб и Андалусия неоднократно полностью или частично входили в состав одного государственного образования. Не менее важным обстоятельством явилось изгнание из Испании (уже после завершения реконкисты) всех мавров: сначала тех, кто с оружием в руках сопротивлялся христианским королям, потом тех, кто не соглашался отречься от ислама, наконец, тех, кто перешел в христианство, но продолжал говорить и писать по-арабски. Вынужденные покинуть Пиренейский полуостров, андалусские мавры расселились главным образом в городах и прибрежной полосе Магриба. Вот что писал об этом известный французский писатель-романтик Шатобриан: «Эти семейства унесли с собой на новую родину воспоминания о старой. «Божественная Гранада» продолжала жить в их памяти… Каждые пять дней во время молитвы в мечетях все обращались лицом к Гранаде. Они призывали аллаха вернуть правоверным эту землю услад».