У арабов Африки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но время шло, и андалусские беженцы свыкались с необходимостью жить и работать на новой родине. Их приход на новые земли способствовал повышению культуры земледелия, развитию градостроительства, совершенствованию ремесла. Они составили значительную часть местной интеллигенции: поэтов, музыкантов, архитекторов, врачей, историков и т. п. Рассказывая о переселившихся в Тунис потомках андалусского аристократического рода Абенсераджей, Шатобриан отмечает, что «им пришлось посвятить себя изучению целебных трав — занятию, почитаемому среди арабов не менее, нежели военное ремесло». Могилу последнего из Абенсераджей Шатобриан видел возле дороги, ведущей из города Туниса к руинам Карфагена, а хижина его стояла будто бы среди самих развалин, на берегу моря.

Но это было в 1807 г. Может быть, поэтому мы уже не смогли увидеть ни могилы, ни хижины. Однако следы влияния андалусской цивилизации в Тунисе повсюду. Нам специально показали недалеко от столицы селение Сиди-Бу-Саид, сохраняемое как своего рода осколок арабской Андалусии. Карабкающееся в гору селение окрашено в белоснежные и ярко-голубые тона; благодаря этому оно резко выделяется на фоне серовато-пыльной почвы и темно-синего моря. В отличие от большинства домов в мусульманских кварталах городов Туниса дома Сиди-Бу-Саида имеют окна. Правда, они расположены очень высоко и закрыты решетками. Но все же само по себе наличие окон, выходящих на улицу, а не во внутренний дворик, представляет собой как бы «вольность». Недаром, по свидетельству того же Шатобриана, поселившиеся в Магрибе андалусцы отличались от местных жителей особой «утонченностью нравов и мягкостью обычаев».

B дальнейшем, проезжая по городам и селениям Туниса, мы видели очень много домов, как старых, так и новых, напоминающих дома Сиди-Бу-Саида, из чего могли заключить, что традиции андалусской архитектуры щедро используются современными градостроителями Туниса, так же как они использовались их предшественниками на протяжении веков. Несомненно, что эти традиции уже давно стали неотъемлемой частью национальной специфики тунисского (а также алжирского и марокканского) зодчества.

Мавританский стиль особенно четко выступает во внешней и внутренней отделке мечетей и дворцов. Нам запомнились искусно выполненная мастерами прошлого века резьба по гипсу в старом зале бывшего бейского дворца в Бардо (предместье столицы), золотой потолок Зала приемов того же дворца (в виде куполообразного свода с колоннадой), богатство и изящество декоративной отделки мечети Сиди ас-Сахби в Кайруане. Во всех этих памятниках архитектуры андалусские элементы играют значительную роль. Их можно проследить и в современных изделиях тунисских ремесленников, в рисунках тканей, во внутреннем убранстве домов. Андалусская музыка почитается тунисцами так же, как, например, европейцами — классические симфонии и оперы. Однажды, когда мы услышали по радио в исполнении арабского хора какую-то песню, отдаленно напоминавшую неаполитанскую, наш гид Абд аль-Ваххаб, с удовольствием прослушав ее до конца, объяснил: «Это — андалусская мелодия. У нас есть и андалусские и народные песни. Конечно, они все хороши по-своему, но многим больше нравятся андалусские».

Впоследствии я узнал, что современные композиторы Магриба продолжают писать музыку в андалусском стиле. При этом тексты песен сочиняются на андалусском диалекте арабского языка, давно исчезнувшем. Следовательно, даже язык «божественной Гранады» не забыт наследниками мавританской цивилизации.

КАРФАГЕН НЕ РАЗРУШЕН!

Развалины Карфагена — всего в нескольких километрах от столицы Туниса. Собственно, это руины не подлинного Карфагена, основанного финикийцами города знаменитого мореплавателя Ганнона и величайшего полководца древности Ганнибала. Настоящий Карфаген был разрушен до основания, а затем на его месте римляне выстроили уже другой Карфаген, развалины которого и посещают теперь туристы.

Как известно, знаменитая фраза Катона, назойливо повторявшаяся им в конце каждой его речи («Кроме того, я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен»), не была пустой угрозой. В конце концов римляне буквально стерли с лица земли соперничавшую с ними Карфагенскую державу, предав проклятию даже землю, где стоял Карфаген. Но значит ли это, что Карфаген канул в небытие? Любой человек, побывавший в Тунисе, ответит на это отрицательно.

Конечно, исчезли военное и морское могущество Карфагена, его богатство и государственность — словом, все то, что неизбежно исчезает или коренным образом меняется на протяжении тысячелетий. Но осталось то, что имеет непреходящее значение. Осталось исключительно богатое наследие культуры древнего Карфагена, вернее, не только культуры, а более широкого и всеобъемлющего понятия — карфагенской, или пунической (от латинского названия финикийцев), цивилизации.

Эта цивилизация связала коренное население Северной Африки с политической и культурной жизнью Средиземноморья, познакомила его с земледельческими орудиями (римляне приписывали карфагенянам даже изобретение этих орудий) и такими сельскохозяйственными культурами, как оливки и виноград. Керамическое и гончарное производство в Северной Африке до сих пор носит отдаленные следы карфагенского влияния. Карфагеняне принесли с Востока в Северную Африку и многие пищевые запреты, в частности отказ от употребления свинины. Даже одежда карфагенян — туника, головной убор и плащ — служит, по мнению некоторых историков, прототипом современной одежды коренного населения Магриба (длинного хитона — гандуры, фески и бурнуса). Смешанные браки между карфагенянами и местным ливийским (протоберберским) населением, взаимовлияние в области языка и культуры (на основе финикийского алфавита была даже создана единственная в истории берберская письменность), а также религии способствовали тому, что пуническая цивилизация не погибла вместе с Карфагеном.

Среди древнего населения Туниса (а также сопредельных районов) еще долгое время был распространен пунический язык. Даже некоторые римские императоры были ливийско-пунического происхождения, т. е. являлись потомками побежденных Римом карфагенян или пунизированных ливийцев. Пунический язык, по утверждениям ряда исследователей, так и не был вытеснен окончательно латынью из разговорной речи жителей Северной Африки вплоть до прихода арабов в VII в. Сторонники так называемой пунической теории утверждают даже, что арабский язык смог распространиться быстрее всего именно там, где еще живо было влияние пунической культуры и где не было засилья латыни.

Обо всем этом вспоминаешь, очутившись среди беспорядочного нагромождения каменных плит, обломков колонн, остатков домов и осколков скульптурных изображений. Да, здесь в древности стоял Карфаген, на этом самом косогоре, с которого далеко-далеко видно море и плывущие лодки. Если встать лицом к морю, то справа внизу будет Тунисское озеро и идущая вдоль него дорога к столице, а слева, на холме, — уже упоминавшийся уголок Андалусии, селение Сиди-Бу-Саид. Над развалинами Карфагена — христианская церковь, воздвигнутая на месте гибели французского короля Людовика Святого, пытавшегося организовать крестовый поход в Тунис. Кажется, ничто не напоминает о славе пунического Карфагена. Лишь чудом сохранившиеся где-то в стороне и пережившие века нашествий и разрушений финикийские могилы как бы свидетельствуют о печальной судьбе великого города моряков и торговцев, жрецов и полководцев…

Но память о Карфагене живет в сердцах тунисцев. В этом мы убедились при посещении государственного музея в бывшем загородном дворце бея в Бардо. В левом крыле дворца проходят сессии Национального собрания Тунисской республики. В правом крыле размещен музей.

Узнав, что приехали советские туристы, к нам вышел сам директор музея — профессор университета Абд аль-Азиз Дрисс, известный историк и археолог. Хотя господин Дрисс владеет многими языками, объяснения он предпочитал давать по-арабски, с улыбкой вставляя иногда русские слова. Он особенно подчеркивал многообразие влияний, которые испытал Тунис на всем протяжении своей истории, и отличия культуры Магриба от культуры Арабского Востока. Слушая его, мы чувствовали, что тунисцы гордятся достижениями Карфагена и победами Ганнибала так же, как итальянцы — славой античного Рима, а египтяне — эпохой фараонов. Проведя нас по залам, посвященным Карфагену, профессор Дрисс сказал: «Колонизаторы пытались скрыть высокую культуру древних жителей Туниса, утверждая, что народы колоний не имели своей цивилизации. Однако здесь, в Тунисе, цивилизация зародилась за тысячу лет до ее возникновения во Франции».

Но тому, как внимательно и любовно оглядывал профессор каждый экспонат, прежде чем начать рассказ о нем, мы поняли, что это больше чем просто бережное отношение археолога к памяти давно минувших времен. Керамика, терракотовые и бронзовые статуэтки, золоченые и медные украшения, гончарные изделия были для него не просто музейными реликвиями, а символами древней славы его страны. Для профессора Дрисса, как и для всякого просвещенного тунисца, слава Карфагена была одновременно и славой Туниса.

В музее Бардо, кроме пунического раздела, имеются также разделы, посвященные римской, византийской и мусульманской эпохам в истории Туниса. Любопытно, что, сравнивая памятники материальной культуры различных эпох, легко проследить известную преемственность и даже сходство предметов домашнего обихода местного населения. Один из моих знакомых, бродивший по залам музея Бардо в одиночестве, даже утверждал, что если бы не надписи, то он бы не поверил, что один и тот же предмет (например, глиняный светильник) может не менять своего внешнего вида в течение тысячелетий. Мне кажется, что человек, внимательно осмотревший экспонаты пунического периода, почти безошибочно узнает их «потомков» последующих эпох. Может быть, поэтому профессор Дрисс, завершив с нами осмотр пунического раздела, потом уже не сопровождал нас, улыбнувшись на прощание: «Дальше, мол, сами разберетесь, что к чему».

ВСТРЕЧИ И БЕСЕДЫ

На небольшой площади в центре столицы, в окружении старых, с высокими решетчатыми дверями, зданий французских банков находится официальная резиденция правящей партии страны Новый Дестур[1]. Это одна из самых крепко сколоченных политических организаций в арабском мире. Новодестуровцы руководили борьбой тунисцев за национальное освобождение и за годы этой борьбы приобрели большой авторитет в массах. Кое-где, особенно в сельской местности, партия еще до провозглашения независимости страны фактически полностью контролировала положение. Став в 1956 г. правящей партией. Новый Дестур с 1962 г. выдвинул концепцию специфически «тунисского», или «дестуровского», социализма. Нам, конечно, любопытно было узнать, что же именно понимают сами тунисцы под этим термином.

…Мы в резиденции Нового Дестура, на втором этаже, в небольшой комнате. Беседуем с директором Политического бюро партии Абд аль-Маджидом Шакером. Основные задачи партии, по словам Шакера, заключаются в том, чтобы мобилизовать народные массы на выполнение стоящих перед страной экономических и социальных задач, разъяснить необходимость их решения, указать пути такого решения. «Новый Дестур теперь выступает за экономическое планирование, — подчеркивает Шакер. — Уже составлены минимальный (трехлетний) и максимальный (десятилетний) планы развития национального хозяйства». Разумеется, всякое планирование влечет за собой упорядочение экономической деятельности, в том числе ограничение аппетитов частных собственников, а непосредственной целью планирования является повышение благосостояния народа. Но обеспечить это, по словам Шакера, может «только создательное отношение народа к вопросам экономики, основанное на учете высших государственных интересов», «дисциплине в экономике». В связи с этим Шакер подробно рассказывает о роли созданных в каждом районе комиссий по борьбе со спекуляцией и контролю над ценами Возглавляют эти комиссии функционеры местных руко водящих органов Нового Дестура, занимающиеся вопросами экономики. «Народ должен, — подчеркивает Шакер, — получить реальные выгоды от независимости, иначе его борьба окажется бесплодной».

Конечно, далеко не всем по душе новая политика новодестуровского руководства; в первую очередь она не устраивает тех, кто привык за первые пять лет независимости к «либеральной» структуре, т. е. к поощрению свободы частного предпринимательства. Шакер прямо говорит, что новой линии партии оказывают сопротивление «консервативные буржуазные круги, особенно торговцы». Но, отмечает он в то же время, среди них «немало честных людей, не понимающих новых задач». Эта оговорка имеет немаловажное значение, ибо раскрывает одну из главных особенностей Нового Дестура — стремление сохранить влияние и на трудящихся и на эксплуататорские элементы. В частности, Новый Дестур никогда не отталкивал от себя представителей мелкой и средней национальной буржуазии. Очевидно предполагается, что «тунисский» социализм должен быть в равной степени благодеянием и для бедняков и для богачей.

Однако в целом новая ориентация безусловно более прогрессивна по сравнению с предшествовавшим «либеральным» курсом. Не случайно Абд аль-Маджид Шакер напоминает о том, что с 1960 г. определенные изменения произошли и во внешней политике Туниса. «Мы установили дружественные отношения с СССР и другими социалистическими странами, — говорит он. — В Организации Объединенных Наций мы теперь часто выступаем вместе с вами, особенно после поддержки Советским Союзом позиции Туниса во время бизертского кризиса в июле 1961 г.».

После беседы с Шакером — визит в редакцию центрального органа партии газеты «Аль-Амаль». Нас принимает в своем кабинете один из руководителей редакции— Салахаддин Бен Хамида. Он с удовольствием вспоминает о нескольких днях, проведенных им в Москве в составе тунисской делегации, направлявшейся в Китай. «Кстати, вы не видели в Москве моего двоюродного брата? — смеется господин Бен Хамида. — Его зовут Сляма, и он учится в Московском университете». Разговор опять заходит о «тунисском» социализме. Что же это такое? «Вам еще не сказали? — усмехается господин Бен Хамида. — Это же все очень просто. У вас социализм имеет целью улучшить положение людей. Того же хотим и мы. В основе тунисской концепции социализма лежит идея всеобщего благосостояния. Мы хотим повысить жизненный уровень населения, сделать всех зажиточными. Тогда не будет различий между богачами и бедняками. Когда мы боролись за независимость, мы не думали о будущем. Но теперь мы считаем, что не можем совершить нашу революцию на основе капитализма, который к тому же унаследован нами от эпохи колониализма. Нам нужен другой путь».

Когда мы были в Тунисе, оставалось всего полтора месяца до прекращения войны в Алжире. Алжирская проблема была в центре внимания тунисской общественности. Ей посвящались статьи на первых полосах газет, уличные фотовитрины, заявления государственных деятелей. Поэтому и Абд аль-Маджид Шакер и Салахаддин Бен Хамида, естественно, в беседах с нами касались алжирской проблемы. Но наиболее полную информацию по этому кругу вопросов мы получили в редакции газеты «Аль-Муджахид» — органа Фронта национального освобождения Алжира, высшие инстанции которого в то время располагались в Тунисе.

Редакция «Аль-Муджахида» занимала небольшое скромное помещение в переулке недалеко от нашего отеля. У подъезда стояли тунисский полицейский и двое алжирцев в штатском. Когда мы подошли к дверям, алжирцы преградили нам дорогу, но, узнав, кто мы, беспрепятственно пропустили. Нас встретил занимавший тогда пост главного редактора газеты Реда Малек[2]. Он подробно рассказал нам о политической ситуации в Алжире, о трудностях вооруженной борьбы с войсками колонизаторов и террористами из ОАС, о превратностях дипломатической борьбы (в то время как раз намечались контакты, которые привели к заключению Эвианских соглашений), о стремлении алжирских руководителей решить все спорные вопросы с Францией путем переговоров. «Каждое новое испытание, каждый поворот судьбы обогащает опыт многострадального алжирского народа. Нет сомнения, что в конечном счете это положительно скажется на строительстве независимого Алжира», — сказал нам на прощание господин Малек.

Визитом в редакцию «Аль-Муджахида» наши беседы в Тунисе не закончились. В тот же день нам довелось беседовать у самого входа в отель «Мажестик» с группой совсем юных лицеистов. Они свободно говорили по-французски, некоторые щеголяли даже знанием английского языка, но на арабском литературном языке предпочитали не говорить. Дело тут не только в том, что арабы с европейцами всегда предпочитают говорить на одном из европейских языков. Дело в проблеме так называемого трехъязычия Магриба, в каждой из стран которого насе ление говорит на соответствующем разговорном диалекте (в Магрибе диалекты сильно отличаются от общеарабского литературного языка), а функции литературного языка фактически выполняет французский. После провозглашения независимости во всех странах Магриба были восстановлены попранные права арабского литературного языка, который идеологи колонизаторов считали «искусственным» и даже чуть ли не «иностранным» для жителей Магриба. Но эту проблему, как и другие, унаследованные от колониального периода, нельзя решить за короткий срок. Поэтому до сих пор большинство учащихся в Северной Африке получают образование на французском языке ввиду нехватки кадров арабских преподавателей и пособий на арабском языке. Часто арабский литературный язык преподается наряду с другими дисциплинами, которые изучаются на французском языке. Естественно, что в подобных условиях большинство представителей магрибской интеллигенции, не говоря уже об учащихся, когда речь заходит о технике, политике, культуре и прочих «высоких материях», предпочитают изъясняться по-французски.

Наших новых знакомых интересовало все о Советском Союзе. «Это правда, что у вас в стране десять миллионов коммунистов?» — почти с ужасом уставился на меня носатый паренек в очках. Сообщение о том, что в процентном отношении число тунисцев, состоящих в партии Новый Дестур, пожалуй, не уступает числу советских граждан, состоящих в КПСС, он воспринял сначала с недоверием, а потом, как бы примирившись, все же проворчал: «Да, но ведь то новодестуровцы, а не коммунисты». Другой паренек, в светлом джемпере и шешиа, спросил: «А среди вас много коммунистов?» Узнав, что далеко не все в нашей группе члены партии, он с любопытством уставился именно на тех, кого ему представили как членов партии: «А за что вы выступаете?»— «За то же, за что и наши коммунисты», — ответил за нас третий лицеист, который, как потом оказалось, был единственным из всех этих ребят, знавшим разницу между коммунизмом и социализмом. «А это верно, что коммунисты говорят: «Все за одного, один за всех?», — спросил четвертый лицеист (кажется, это были единственные слова, им сказанные). «Что ж, если вы так считаете, то это очень хорошо», — тут же откликнулся наиболее дотошный из них, тот, что в светлом джемпере.

В таком духе мы беседовали около часа. В наших юных знакомых поражало сочетание острой любознательности и полного неведения, умения думать над серьезными проблемами и самых наивных представлений об окружающем обществе. Однако знания и опыт — дело наживное. А чем пытливее и любознательнее молодое поколение, тем скорее придут к нему и знания и жизненный опыт.

В дальнейшем, путешествуя по Тунису, мы не раз вспоминали своих молодых собеседников, наблюдая, как молодежь добровольно трудится, занимаясь прокладкой новых дорог и возведением современных поселков для оседающих на землю бедуинов, как следят активисты новодестуровской молодежи, чтобы оборванны ребятишки не унижались, клянча милостыню у иностранцев, как тщательно наш гид Абд аль-Ваххаб записывает в свой блокнот сведения о структуре органов государственной власти в СССР. Молодежь в Тунисе — большая сила. Будущее страны — в ее руках.

ПУТЬ НА ЮГ

Город Тунис и его окрестности, побережье и северные районы страны давно уже освоены европейцами: торговля, колонизация (протекавшая главным образом на плодородных землях тунисского севера) и туризм сделали свое дело. В то же время средняя и южная полоса Туниса в большей мере сохранили свою самобытность: европейские лица, европейский покрой одежды, европейское влияние в архитектуре здесь встречаются очень редко.

[1] С 1964 г. Новый Дестур принял название Дестуровской социалистической партии.

[2] С лета 1965 г. Реда Малек — посол Алжира во Франции.