У арабов Африки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Память о прошлом, далеком и более близком, жива здесь во всем: в архитектуре, собственных именах, внешнем облике людей. Великолепный отель в мавританском стиле (белоснежный, весь в зубцах, ступеньках, арках, резьбе по камню) называется «Сирта» — по имени древней нумидийской столицы. Четырехэтажное белое здание, похожее на мечеть, только без минарета, нависает над самым ущельем Рюммель. «Это — лицей Бен Бадиса», — отвечает на мой вопрос один из местных жителей. Имя шейха Абд аль-Хамида Бен Бадиса, основателя Ассоциации алжирских улемов, видного публициста и общественного деятеля, окружено здесь всеобщим почетом. Он был одним из выдающихся борцов за распространение среди алжирцев образования на арабском языке, за самобытность алжирской национальной культуры. Ему принадлежит крылатая фраза, брошенная в полемике с ассимиляторами, пытавшимися офранцузить алжирцев: «Алжирская нация — не Франция: она не может и не хочет быть Францией». Ближайшим сподвижником Бен Бадиса был шейх Ахмед Реда Хоху, видный алжирский просветитель и литератор, писавший на арабском языке. Он был убит колонизаторами, но память о нем живет. Местные жители вспоминают о нем, проходя мимо невысокого белого здания с надписью: «Лицей Реда Хоху».

Вчерашний и сегодняшний день Константины иногда сливаются воедино, что ставит перед местным населением много сложных проблем. «Посмотрите, как тут все благоустроено, — говорил мне знакомый алжирец в Константине. — Раньше здесь жили одни европейцы, а нас и близко не подпускали». Мы стояли с ним в чисто «парижском» по внешнему виду квартале Сен-Жан, где лишь стилизованная под мечеть католическая церковь напоминала, что мы — в Алжире. «Но сейчас здесь живут алжирцы!» — возразил я, оглядевшись вокруг. «Конечно, — подтвердил мой собеседник, — сейчас почти все европейцы уехали. Однако большинство алжирцев все еще живут в неблагоустроенных домах, таких, как в квартале Ламин, где колониальные власти в свое время не позаботились даже провести электричество и водопровод. Осмотрите новостройки на окраинах. Тогда вам будет ясно, чего мы хотим», — добавил он с улыбкой.

Взяв такси, я специально поехал на новостройки через квартал Ламин, что было довольно трудно, так как улицы этого верхнего «фобура» (т. е. предместья) во время дождя превращаются в сплошное болото. Лачуги фобура Ламин — это горькое прошлое, унаследованное от эпохи колониализма. Другие фобуры — Мансура, Аль-Кантара — кажутся после Ламина чуть ли не фешенебельными. Зато новые пригороды Константины — городок Охотников, городок имени ауресской героини Фадилы Саадан — действительно великолепны: рационально спланированные многоэтажные дома оригинальной архитектуры и раскраски (преобладают малиновые и золотистые тона), спортивные площадки, школы, клубы.

Поездка в Константину и вообще в восточные районы Алжира позволяет наглядно представить себе наиболее острые экономические и социальные проблемы страны. Решаются эти проблемы по-разному. Но ясно, что быстро их решить за счет мобилизации внутренних средств и трудового напряжения очень и очень трудно. Необходима помощь извне. Эта помощь оказывается самыми различными путями: в Алжир поступают займы из Франции и Кувейта, промышленное оборудование и машины из социалистических стран; сюда едут учителя, врачи, инженеры и другие технические специалисты из СССР, Франции, Болгарии, Югославии, Чехословакии, ОАР, Сирии и других стран.

Соединенные Штаты Америки, в свое время пытавшиеся потеснить Францию в Алжире, сейчас предпочитают выждать более удобного момента. Алжирцы в массе не испытывают симпатии к американцам и их политике. Они гневно осуждают агрессию США во Вьетнаме, их пособничество колонизаторам в Африке, расовую сегрегацию в самих США. В этой обстановке американской пропаганде приходится всячески изворачиваться, избегать «горячих» вопросов, обращаться не столько к разуму, сколько к чувству. На витрине американского культурного центра в Константине в конце ноября 1963 г. была выставлена фотография президента Джона Кеннеди, убийство которого вызвало волну возмущения в Алжире. Под фотографией — выдержки из бесед Кеннеди с руководителями независимых государств Африки. Рядом — фотография Жаклин Кеннеди с маленьким сыном и цитата из речи покойного президента: «Мы должны обеспечить будущее наших детей, так как все мы смертны».

Из Константины мы отправились в Аннаба (бывший Бон) — крупнейший порт восточного Алжира. Поезд медленно идет сквозь лысые горы, по виду напоминающие крымские, и пассажиры, обернувшись назад к Константине, восхищаются великолепным зрелищем: город раскинулся высоко в горах, подобно белым гнездам на гигантских скалах, в самой большой из которых пробиты два туннеля: для железной дороги и для шоссе. Затем горы исчезают, и за окном возникают почти русские картины: широкая холмистая равнина, вполне северные деревья, стога сена, каменные дома, чернеющие пашни.

Мы едем по территории бывшей «вилайи № 2» — одного из военных округов, на которые ФИО поделил страну в период войны 1954–1962 гг. Первым командиром округа был национальный герой алжирской революции Мурад Дидуш, вторым — соратник и заместитель Дидуша скромный кузнец Юсеф Зирут. К северу от Константины все помнят Юсефа Зирута, наводившего ужас на: колонизаторов стремительными налетами плохо вооруженных партизанских отрядов. Когда поезд остановился на станции Конде-Сменду, проводник объявил: «Станция Юсеф Зирут». Оказывается, здесь родина Юсефа Зирута, и земляки и боевые соратники бесстрашного командира решили увековечить память о нем.

После станции «Юсеф Зирут» поезд преодолевает кряжи горного хребта Эдуг и мчится к морю среди холмов, соломенных хижин, садов, виноградников, апельсиновых рощ, зеленых лугов со стадами. Чем ближе к морю, тем теплее и тем больше похоже на западные районы. Промелькнул городок Иппон — родина святого Августина — с двумя колокольнями возвышающейся на холме старинной церкви. За ним потянулись «бидон-вили» в предместьях Аннаба.

Аннаба напоминает наши южные причерноморские города. Это — своего рода Сухуми, застроенный новенькими небоскребами. В киоске на привокзальной площади Пьера Семара можно купить советскую газету «Нувель де Моску». В книжном магазине на широкой густозеленой улице Революции — что угодно: от «Истории Москвы» до мемуаров Кейтеля. Город весь оранжево-белый, уютный, тихий и комфортабельный, с тенью пальмовых ветвей на стекле витрин. Но это только первое впечатление. Бросается в глаза обилие безработных, собирающихся в основном у порта. В то же время в городе немало европейцев, может быть чуть поменьше, чем в Оране. У них, как везде в Алжире, достаточно шикарные автомобили и наряды, резко контрастирующие со скромной одеждой коренных жителей. В магазинах, кроме французской и арабской речи, можно услышать также и итальянскую.

На рынке торгуют почему-то в основном мебелью: столиками, тумбочками, этажерками, стульями. Все это, очевидно, вещи, без которых раньше обходились новые обитатели европейских кварталов. На улицах этих кварталов, уже населенных в основном арабами, еще сохранились надписи периода разгула местных оасовцев. У входа в арабские кварталы — надписи другого содержания «Запретная для военных зона». Относится это, конечно, не к нынешним военнослужащим Национальной народной армии Алжира. Надпись была сделана в годы освободительной войны, когда французские парашютисты, терроризировавшие население алжирских городов, опасались кары со стороны патриотов подпольщиков. Сегодня в Алжире человек любой национальности, в штатском или в военной форме, может спокойно ходить где угодно. Например, в касбе Аннаба, наиболее аккуратно спланированной из всех мною виденных, появление европейца не вызывает удивления. В центре касбы — довольно широкая улица Айссата Идира, названная в честь первого лидера национальных профсоюзов, погибшего в колониальной тюрьме. Недалеко от этой улицы помещение местной федерации ФНО. Она предпочла разместиться именно здесь, в сердце арабской части города, а не среди модерна и шика европейских небоскребов.

В целом Аннаба производит впечатление «маленького Орана». Здесь нет диковатой красоты и «восточного колорита», характерных для Константины. Все ровно, современно и рационально. Кажется, что снова попал на запад страны. И только когда вечером покидаешь Аннаба и поезд углубляется в предгорья Эдуга, вспоминаешь, что находишься на востоке страны, там, где хребты Атласа особенно разветвлены и близко выходят к морю. А горы Атласа вечером изумительно красивы! Недаром все пассажиры поезда стоят у окон и любуются закатом: синие горы, голубоватые облака, а между ними — золотые и кое-где бледно-серебристые отблески. Все это кажется почти нереальным и напоминает картины Куинджи.

ЛЕГЕНДАРНАЯ КАБИЛИЯ

Моим соседом по купе на обратном пути из Константины в столицу оказался студент Алжирского университета, изъездивший всю страну и хорошо знавший особенности говора каждой области и района. Из беседы с ним выяснилось, что принятый в Алжире диалект арабского языка далеко не един. В разных концах страны для обозначения одного и того же понятия часто употребляют разные слова. Например, если на западе, чтобы ответить утвердительно, скажут «уа», то во всем остальном Алжире скажут «ан’ам». В городе Алжире хлеб называют «кисра», а в Константине — «хобз». Мой собеседник приводил множество примеров такого рода и со смехом рассказывал, как ему приходилось вызволять из трудного положения оранца, оказавшегося в Константине, или обитателя деревни под Аннаба, приехавшего в Тлемсен. «Поэтому вы не удивляйтесь, — говорил он мне, — если услышите, что два алжирца, притом не получивших никакого образования, разговаривают между собой по-французски. Это не значит, что они не говорят по-арабски. Просто они из разных мест, могут друг друга понять, но не хотят переспрашивать через каждые два-три слова, тем более что иногда одно и то же слово имеет разное значение в разных местах. Кроме того, обычно по-французски общаются араб с кабилом. В городе Алжире это повсеместное явление».

В купе кроме нас двоих сидел еще осанистый старик с пышными седыми усами, в высокой красной феске и пальто стального цвета. Не прислушиваясь к нашему разговору, он безмятежно читал газету, пока его не окликнул проходивший по вагону железнодорожный служащий. Между ними завязался разговор. Студент слушал их с улыбкой, а я ничего не понимал. Когда старик со своим знакомым вышел из купе, студент объяснил мне: «А вот так иногда общаются арабы и кабилы к востоку от Кабилии. Как вы слышали, они говорили на смешанном наречии, употребляя и арабские и кабильские слова».

Кто такие кабилы?

Арабские завоеватели, привыкшие кочевать на равнине, почти не проникали в труднодоступные районы Магриба, где берберское население сохранило благодаря этому почти нетронутыми свой язык, обычаи и всю этническую специфику, восприняв лишь религию ислама. В Алжире такими берберскими островками являются горно-лесные массивы Дахра, Уарсенис, Аурес и Большая, или Джурджурская (в отличие от Малой — Баборской), Кабилия. Берберы составляют более 20 процентов населения Алжира. Больше половины их (т. е. свыше миллиона человек) сосредоточено в Кабилии.

Кабилия всегда была оплотом освободительной борьбы алжирцев. С началом революционной войны 1954–1962 гг. Кабилия наряду с Ауресом (кстати, тоже берберской областью) стала крупнейшим очагом партизанского движения. Естественно, ей пришлось поэтому принять на себя наиболее тяжелые удары колонизаторов. Их отборные войска при поддержке танков, авиации, артиллерии и флота шесть раз огнем и мечом проходили Кабилию, и каждый раз им все нужно было начинать сначала. На Кабилию приходится значительная часть погибших во время войны алжирцев и разрушенных селений. Многие видные руководители алжирской революции— кабилы по происхождению.

Выдающемуся вкладу кабилов в национально-освободительную революцию алжирского народа во многом способствовали их древние традиции свободолюбия. Название «кабилы» происходит от арабского «кабаиль», что означает «племена». Арабы назвали так берберские племена, не подчинившиеся центральной власти, сохранившие свою организацию и независимость. Самоназвание кабилов — «имазирен», т. е. «свободные люди». В кабильских деревнях до сих пор важнейшие вопросы решает народное собрание — «джемаа», в котором все вопросы обсуждаются публично и горячо (любовь к дискуссиям считается характерной для кабилов), но особое уважение оказывается главам патриархальных семей. Следует отметить при этом, что ныне геронтократия у кабилов начинает исчезать: уже во время войны 1954 1962 гг. не только молодые мужчины, но и девушки уходили в партизаны или вообще покидали родную деревню, часто против воли стариков. Помимо коранического права (шариата) у кабилов широко распространено обычное право («адат»), основанное на устной традиции и «урфе», т. е. на толковании традиционных обычаев местным джемаа.

Труднодоступность гористой Кабилии определила независимый характер ее населения, стойкость, выносливость и некоторую замкнутость кабилов. В то же время исключительная скудость почв в кабильских горах объясняет многое другое: относительную бедность большинства кабилов, выработавшуюся у них привычку к отходничеству ввиду невозможности всем прокормиться на родной земле, трудолюбие, бережливость. Все эти обстоятельства в известной мере обусловили многие особенности социальной жизни кабилов и их роли внутри алжирского общества. Поскольку, согласно мнению некоторых французских авторов, около 80 процентов кабильской молодежи выезжает на заработки во Францию, за последние десятилетия «здравый смысл крепкого крестьянина» сочетается у кабилов с «марксистским влиянием профсоюзов». Другие же авторы указывают на наличие у кабилов «развитого коммерческого духа», ла то, что они еще до начала войны 1954–1962 гг. во многих городах Кабилии выкупили у европейских дельцов почти все дома, лавки, магазины, кафе, отели, рестораны, парикмахерские, даже аптеки. Не секрет, что вообще среди алжирской национальной буржуазии, занятой прежде всего в торговле, сельском хозяйстве и сфере услуг, кабилы составляют значительную часть, если не большинство.

…Наш поезд медленно пробирается меж холмов и обрывов Кабилии. На горизонте сверкают снежные вершины Джурджуры. Узкие дороги вьются блестящими лентами, карабкаясь все выше и выше к прилепившимся на вершинах гор небольшим селениям. На каменных домах крыши на европейский манер (а не плоские, как у арабов). Почва везде каменистая, песчаная или глинистая, с редкими пучками травы. Рощ и кустарников хватает, но обработанных полей мало. Однако иногда попадаются сады и небольшие клочки возделанной земли.

Кабильские ребятишки в большинстве светловолосые. В Палестро, Дра аль-Мизане, Бордж-Бу-Арреридже и на других станциях с веселым шумом и гамом снуют эти бойкие малыши, проявляя «развитый коммерческий дух»: торгуют всякой всячиной на платформе или влезают в вагон и пробегают по нему с громкими, по-базарному призывными криками, рекламируя свой товар. Взрослые снисходительно посмеиваются, наблюдая за шустрой детворой. Мужчины — почти все в европейских костюмах и красных шешиа, иногда обмотанных белыми повязками. Женщины — с открытыми лицами. Кабилы обычно более коренастого телосложения и менее высокого роста, чем алжирские арабы. Но, как правило, по внешности их очень трудно различить. В частности, французский социолог Жан Сервье, родившийся и большую часть жизни проживший в Алжире, затруднялся это делать. Говорят кабилы мягко, несколько в нос, с придыханиями на бесконечно повторяющихся «т». Поэтому их язык всегда можно отличить от резкого и гортанного арабского.

Разумеется, наблюдения из окна вагона, лишь изредка останавливавшегося на затерянных в горах станциях, неизбежно поверхностны и не могут удовлетворить даже чисто туристический интерес. Поэтому, вернувшись, в город Алжир, я решил специально съездить в Кабилию. Отвезти меня в центр области, город Тизи-Узу, взялся Иратни Слиман, плотный плечистый парень в старой кожаной куртке, надетой поверх толстого свитера.

Иратни Слиман — обладатель потрепанного «Пежо», курсирующего между столицей и Тизи-Узу. Его фамилия происходит, очевидно, от названия крупного кабильского племени айт-иратен (в переводе «сыновья Иратена»), прославившегося борьбой против колонизаторов в 1871 г. Но Иратни Слиман не подозревает об этом. Его дело — кормить семью, которая живет в Тиш Узу, на бульваре Беллуа. Было странно видеть, что этот здоровый парень, очень ловко и умело действовавший за рулем, не мог даже расписаться. «А мне это не нужно. Я и так заработаю», — добродушно сообщил он мне. Будучи неграмотным, он тем не менее безукоризненно изъяснялся по-французски.

Шоссейная дорога сначала шла вдоль железнодорожного полотна, а потом — среди поросших кустарником зеленых холмов. Мы почти не встречали пропастей, обрывов, крупных скал. И все же нам то и дело попадались подъемы, спуски, виражи. Иногда над дорогой нависал крутой склон горы, а затем машина проносилась по каменному виадуку над ущельем, по дну которого-журчала мелкая, но быстрая речушка. Оглядываясь по-сторонам, легко себе представить, как трудно было здесь действовать бронетанковым и механизированным частям карателей: местность в стороне от шоссе почти непроходима, дорога легко простреливается с холмов, взрыв моста или даже порча шоссе может перекрыть движение-на несколько дней.

Названия небольших городов, встречающихся по пути (то ли поселков городского типа, то ли полугородов-полуселений), напоминают о битвах за национальное освобождение: в свое время и Мирабо и Бордж-Мепаиль не сходили с первых полос французских газет и часто упоминались в листовках ФНО, сообщавших о столкновениях с колониальной полицией и войсками, об актах саботажа и диверсиях, осуществленных патриотами Сейчас здесь все тихо. На ровных местах и даже на склонах холмов — аккуратно возделанные участки: пригодная для обработки земля тут на вес золота.

«Тизи» означает по-кабильски «холм». Но город стоит не на холме, а в низине. Над ним вздымаются холмы и горы. В многочисленных лавках — сувениры, керамика, свежие газеты, как алжирские, так и французские. Коммерческая деятельность протекает столь же спокойно, как и в других алжирских городах. Только торговцы проявляют побольше изворотливости в спорах о цене.

Почти через весь город тянется бульвар Беллуа, на котором стоит дом Иратни Слимана. Это довольно широкая пыльная улица, спускающаяся с одного из холмов и затем вновь ползущая вверх. В самом низком ее месте — площадь перед мэрией. От нее под прямым углом и еще больше вниз отходит улица Аббана Рамдана, одного из наиболее выдающихся руководителей алжирской революции, автора первой (Суммамской) программы ФНО, создавшего четкую структуру военно-политической организации повстанцев Кабилии (впоследствии эта структура легла в основу организации ФНО и Армии национального освобождения по всему Алжиру). Вплоть до своей гибели в 1958 г. Аббан Рамдан играл видную, если не решающую, роль в руководстве алжирской революцией. Кабилы считают его самым крупным организатором и теоретиком революции.

Улица Аббана Рамдана пересекает площадь, на которой стоит небольшая церковь. На площади — рынок под матерчатыми навесами. Торговля идет всякой мелочью, в основном старой одеждой. Церковь здесь — не просто след былого пребывания французов. Католическим миссионерам именно в Кабилии удалось обратить в христианство несколько тысяч человек (о драме этих людей, которых соотечественники считали отступниками от веры отцов, очень хорошо рассказал в своих произведениях Мулуд Фераун). Есть в Тизи-Узу и мечеть. Она больше церкви, украшена характерным для берберского искусства геометрическим орнаментом.

Большинство домов в городе — в один-два этажа. Над ними возвышаются два одиннадцатиэтажных оранжево-красных здания. Перед ними — небольшой сквер с пальмами. Старики-горожане и приезжие крестьяне одеты традиционно: красная (иногда белая) шешиа, напоминающий бурнус белый балахон или нечто вроде длинного серо-голубого сюртука. Прошествовавший по скверу старик в тюрбане и турецких шароварах выглядел чересчур экзотично, почти «по-тлемсенски». Женщины ходят с открытыми лицами, за исключением, как это ни странно, молодых девушек из богатых семей. Они даже за рулем собственного автомобиля не снимают хаика и лааджара.

Осмотреть Тизи-Узу можно за несколько часов. Сделав это, я вернулся на бульвар Беллуа, где встретился с Иратни Слиманом, только что сытно пообедавшим в кругу семьи. Он завел мотор, и мы с ним поехали обратно. По дороге он расспрашивал меня, как понравился мне его родной город, рассказывал, что большинство туристов стремятся почему-то ехать к морю или в Сахару, не понимая, что лучше гор нет ничего на свете. В столице мы с ним расстались после несколько оживленной дискуссии по вопросу о размерах платы за поездку (мой собеседник явно не страдал отсутствием «развитого коммерческого духа» и, не умея писать, прекрасно считал). Но, преодолев все разногласия, мы пришли к обоюдному соглашению. «Хорошего настроения на дорогу, — пожелал мне на прощание Иратни Слиман. — Приезжайте еще раз. Тогда мы сможем съездить высоко в горы».