Жизнь и смерть на вершинах мира: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Проходим нашим «садом» и поднимаемся к лагерю Трапеция, где до сих пор стоит палатка, оставленная нами при спуске в базовый лагерь. Приходится откапывать ее вместе с вещами из-под снега. Колышки растяжек вмерзли в камни как будто залитые бетоном, Пол снялся вместе с толстым слоем моренного материала, и мы отбиваем его по частям ледорубом.

Только на исходе дня спускаемся обратно к «садику». Готовимся поставить здесь новый лагерь — исследовательскую точку. Будем жить вдвоем: ко мне присоединяется врач экспедиции Мирек Вольф со своим медицинским снаряжением и радиостанцией. Новый лагерь будет находиться примерно на равном расстоянии от высотных лагерей Трапеция и Лунгхо и от базового лагеря. Это должно обеспечить надежную связь с нашими портативными радиостанциями во всех точках, что было бы нелегко, останься доктор в базовом лагере. Отсюда Мирек постоянно будет готов быстро оказывать помощь в любом из лагерей. В остальное время он готов выполнять функции ботаника, обладая в этом деле немалым опытом; его любовь к природе давно уже перешла из стадии зрительского восхищения к глубокому интересу и научному пониманию.

Мы ставим палатку на краю наиболее высокой террасы, на щебнистой полке в нескольких метрах от небольшого ручейка, выбегающего из-под снежного поля над нашим садиком. Его длина всего несколько сот метров. Он заканчивается на обрыве нашей террасы, срываясь с нее мелкими водопадиками, исчезающими в каменной осыпи. Лучшего места для лагеря не придумать. Позади палатки высоко вздымается вал боковой морены ледника, сползающего с седла Анушах. Таким образом, палатка защищена большим «укреплением» от неожиданных камнепадов.

Только мы успели расположиться, наступает темнота. После дневного снегопада прояснилось и сильно похолодало. Есть надежда на улучшение погоды. Оптимизм — источник нашего бодрого настроения. Вспоминаем во всех подробностях события последних дней и разные истории прошлых лет, которые сейчас кажутся чем-то нереальным. Когда выходим из палатки, чтобы в последний раз за сегодняшний день проверить погоду, не хочется верить, что уже скоро полночь. Но ночь просто великолепна! В глубокой тьме горят звезды и сверкают ледяные вершины. Наша палатка на расстоянии светится, словно лампа под большим оранжевым абажуром…

Днем — цветы и бабочки посреди нагромождений льда; вечерами — ученые дебаты, так непохожие на обычную болтовню, которой мужчины убивают время, оставшись вдвоем. Под влиянием всего этого в сеансах радиосвязи мы обозначаем наш лагерь именем Шангри-Ла, заимствованным из книги Джеймса Хилтона «Потерянный горизонт». Так называется в книге некая таинственная страна, жители которой где-то среди льдов азиатских высокогорий хранят сокровища человеческих знаний.

Рано по утрам в небе еще светится месяц, а первые лучи солнца падают на восточный склон горы Кох-и-Гевад. На ее вершине еще нет чехословацкого вымпела, и мы пока не знаем, что это самая высокая точка в районе наших действий. Но нас гора привлекает с первой минуты своим грандиозным ледопадом. Одна его «струя» падает прямо напротив нас к главному потоку долинного ледника, который, если смотреть от нашей палатки, напоминает гигантскую взлетную полосу аэродрома или автостраду, разделенную моренами на отдельные проезжие полосы. Крутая ледовая стена главного гребня, замыкающая долину Ишмурх-Даррах, завершает эту красивейшую панораму.

Но и ближайшее окружение нашего лагеря не менее прекрасно. Справа от лагеря — скала, на ее вершине мы укрепили наш вымпел, с нее же трижды в день проводим сеансы радиосвязи с другими лагерями. Мы называем ее «радиоскалой». Часть «радиоскалы» расчленена на правильной формы плиты шириной в несколько метров, с заостренными краями. В щелях между ними растет родственник нашей лапчатки Dasiphora dryadanthoides. Здесь это стелющийся кустарник, покрывающий скалы так затейливо, будто он искусственно высажен садовым архитектором. Но и щебнистая терраса перед палаткой тоже не мертва. Она усеяна цветочками эдельвейсов, а вблизи ручейка растут высокие кустики примулы (Primula inoorcroftiana), типичного представителя флоры Памира и Западных Гималаев.

Наш островок в море льда значительно меньше, чем мы ранее предполагали. По форме он близок к равнобедренному треугольнику с ребрами примерно 300 метров и с основанием 350–400 метров. Основание образовано скальным порогом, под ним — морена и тело ледника, сползающего из западной ветви долины. Ребра треугольника (его «плечи») обтекает ледовый поток из восточного конца долины под седлом Анушах. И этот островок обнаженных скал па высоте 4550 метров когда-то тоже был покрыт льдом. Явное подтверждение этого — огромный скальный «стол» на одной из террас. Отступающий ледник оставил здесь плоскую глыбу гранита, которая в процессе таяния льда улеглась на четыре почти одинаковых и достаточно правильно расставленных валуна. Тем самым уточняется период возникновения островка голых скал с щебнистыми «полками» и пятнами мелкого песка. С этого периода начался процесс освоения материнской породы живыми организмами. Растениям и большинству насекомых помог ветер. Мелкие млекопитающие проникали сюда постепенно по моренам. Но трудно объяснить, каким путем попали сюда, например, мелкие бескрылые ногохвостки, относящиеся к неизвестному, до сих пор не описанному виду. При этом конец ледника расположен в пяти часах ходьбы и в 700 метрах ниже по высоте. Природа провела тут своеобразный эксперимент, и нам предстоит выяснить его результаты.

В видовом отношении наиболее богата наша ботаническая «коллекция»: уже удалось обнаружить двадцать три вида высших растений, но на самом деле их больше. Не все они сейчас цветут, и это затрудняет научное определение.

О растительном покрове центральноазиатского высокогорья известно гораздо больше, чем о животном мире, поэтому можно представить себе картину распространения растений и провести некоторые сопоставления. Так, в Ишмурхской долине преобладают виды, типичные для горных областей к северу от Восточного Гиндукуша, — их в долине около 44 процентов. Некоторые из них эндемики, сохранившиеся исключительно на Памире и Гиндукуше, другие распространены повсюду в северной части Евразии, а для пяти видов характерно циркумполярное распространение. Вторая крупная группа (38 процентов) образована видами, типичными для центральноазиатского высокогорья, включая Гималаи, в особенности их западную часть. Только 5 процентов обнаруженных растений имеют отношение к растительности восточной и юго-восточной части горной Азии. Этот северный характер растительности Ишмурхской долины закономерен — ведь для растений, как и для животных, главный гребень Восточного Гиндукуша является основной границей.

В нашем «садике под облаками» более половины видов растений имеют отношение к Гималаям. Растения северной части центральноазиатского высокогорья представлены здесь только четырьмя видами и три из них — типичные эндемики: подушковидный курильский чай (Dasiphora dryadanthoides), копеечник (Hedysarum minjanense) и до сих пор неизвестный вид из семейства крестоцветных (Chorispora pectinata). Растения широкого северного ареала представлены ллойдией (Lloydia serotina), которая растет в альпийском поясе высокогорий и в арктической зоне Евразии. Минуарция (Minuartia biflora) из семейства гвоздичных и папоротник пузырчатый (Cystopteris dickieana) распространены циркумполярно вплоть до евроазиатской и североамериканской частей Арктики.

Сверкающая всеми красками живая коллекция! Настоящий ботанический сад, устроенный самой природой, нетронутый в своей первозданности. Каждый вид занимает здесь свое место, завоеванное в ходе естественного развития. Длительность этого процесса измеряется геологическими циклами, превышающими возраст гор, окружающих зеленый островок ледяной стеной.

Но не меньшее богатство предстало здесь перед зоологом и паразитологом. В течение одной недели удалось выловить и обработать тринадцать высокогорных серебристых полевок. Они относятся к тому же виду, что и обнаруженные у конца ледника, но несут на себе и в своих внутренностях другие виды паразитов, среди которых иные вообще не были известны (например, паразитический клещ Hirstoionyssus stoliczkai). Из свободноживущих членистоногих интересны виды скального паука из рода Gnaphosa и ногохвостка (Dagatnea). Ценной оказалась коллекция бабочек, особенно два вида язонов (Parnassius jacqemonti nuksanicus и Р. actius sulla). Первый из них обычно встречается в центральноазиатском высокогорье и попадался нам в других местах Ишмурхской долины. Второй оказался типично гиндукушским эндемиком.

Спешим с работой, с тревогой наблюдая за погодой, которая снова портится. Каждый день, особенно во второй половине дня, с седла Анушах начинают ползти тяжелые тучи. Памир тоже почти все время закрыт. Барометра у нас с собой нет, но каждое падение давления мы отчетливо ощущаем на себе. По утрам встаем вялыми, и даже швейцарский препарат против горной болезни, вызываемой низким давлением и недостатком кислорода, взятый с собой с целью испытания, практически не действует.

Перспектива возможного снегопада еще больше нас подстегивает, особенно когда мы думаем о своей цели — определить все, что есть живого на нашем клочке земли. Дело в том, что с переменой погоды картина жизни здесь мгновенно изменяется. Насколько проще, скажем, геологу, имеющему дело со скалой или породой, — они-то никуда не денутся. В нашем же деле достаточно, чтобы облако закрыло солнце и подул ветер с ледника, — и вот там, где минуту назад порхали бабочки, сейчас абсолютно мертвое царство.

Мы ходим буквально на цыпочках вокруг единственного экземпляра низкорослого одуванчика, который никак не хочет расцветать. То же самое происходит и с какими-то необычными войлочными плотными растениями. Сначала нам показалось, что это плотные звездочки какого-нибудь эдельвейса, но потом оказалось, что это собственно еще и не цветы. Здесь несколько таких кустиков, и все они заставляют нас опасаться, что мы так и не дождемся полного цветения. Нам все же повезло: по некоторым признакам удалось верно определить растение. Оно оказалось редким высокогорным видом горькуши (Saussurea gnaphalodes), до сих пор не упоминавшимся среди представителей флоры Афганистана.

Каждый экземпляр в наших коллекциях имеет свою историю, каждая находка связана с небольшим приключением. Однако погода все больше беспокоит нас. Обычная лабораторная работа здесь становится проблемой. Попробуйте несколько часов просидеть на ледяном ветру, препарируя животное, когда руки, к тому же стянутые резиновыми хирургическими перчатками, стынут так, что теряют гибкость, и почти невозможно удержать пинцет или скальпель. Или же попытайтесь высушить гербарий, если ветер рвет из рук гербарные листы, засыпая вас то снегом, то ледяной крупой, а в самой палатке, даже в спальном мешке, не успевают высохнуть собственные носки. Да, работа здесь, в Шангри-Ла, останется незабываемым временем в моей жизни.

Сочетание врача и ботаника в одном лице дает возможность решить весьма насущную проблему — открыть местный природный источник необходимых нам витаминов. Мирек в своих ботанических изысканиях использует обоняние, пробует на вкус, сравнивает, проделывает кулинарные эксперименты. В результате на свет появляется новое блюдо — «салат а ла Шангри-Ла». Рецепт следующий: листочки растения из семейства зонтичных (Hymenolaena candolii) плюс лимонный сок плюс масло от сардин. Целый мешок «сырья» мы притащили потом в базовый лагерь, и салат получил всеобщее признание. Только профессор Гадач, который в Праге проводил научное описание гербария, удивленно качал головой и недоумевал, как это у нас не разболелись животы.

Поющие сурки

Программа экспедиции выполнена уже почти наполовину. Работа в самом разгаре, однако в списках собранных животных постоянно отсутствует столь типичный для горных районов сурок. Мы безуспешно разыскиваем сурков с самого начала, хотя по всем данным они должны здесь быть. В соседнем Памире и прилегающем к нему Тянь-Шане сурок вообще не представляет редкости. Советские экспедиции многократно их там обнаруживали, и они находятся под постоянным наблюдением эпидемиологической службы. Сурки могут быть заражены чумой; советские исследователи установили, что такая опасность существует вплоть до самой верхней высотной границы распространения сурков.

Чума — одна из катастрофических инфекций, уносившая многие тысячи жизней с самого начала истории человечества. Она злодействовала на протяжении веков до тех пор, пока люди не установили, что болезнь связана с крысами и другими грызунами. Первые упоминания о чуме встречаются в Книге Самуила. Существует описание эпидемии, относящееся к периоду царствования римского императора Траяна. Во времена Юстиниана было установлено, что чума охватила половину населения восточной части Римской империи. Более точную информацию сохранили для нас документы средневековья, в особенности XIV века. В те времена, когда Карл IV основывал Пражский университет, когда строился Карлов мост и замок Карлштейн, чума пронеслась от Китая до Европы, поразив большую часть известного тогда мира. Есть данные, что при этом погибло около 75 миллионов человек, в том числе в Европе — 25 миллионов. Снова чума поразила Европу в XVI веке, а последние ее вспышки были там в XVIII веке.

Тогда никто и не подозревал об армии резвых «солдат» — блох, вооруженных против людей таким мощным смертоносным оружием, как бациллы чумы. В относительно спокойные промежутки между эпидемиями чумы верные ее пособники и носители переключались на крыс. Искрой, знаменующей начало «пожара», всегда были блохи, покидавшие крысиные норы и переходившие на людей. Они не делали различия между рубищем бедняка и камзолом богача — видимо, и те и другие одежды были достаточно грязными. Таким образом, чума не была разборчива.

Семьдесят пять миллионов умерших за одну эпидемию. Это само по себе говорит о том, насколько блохи и чума прочно владели судьбами человечества. Можно, взяв перо и бумагу, подсчитать, сколько поколений за прошедшие столетия стало жертвой чумы, и затем представить себе, сколько бы нас теперь было и как выглядел бы мир.

Только в 1894 году ученые Китасато и Ерсин независимо один от другого открыли возбудителя чумы — бациллу, известную в наше время как Pasteurella pestis. Несколько позднее было установлено, что ее переносчиками являются блохи. И хотя проблема борьбы с опасностью еще не была решена, эти открытия создали предпосылки для ее решения. В Европе чума была в целом побеждена. В других частях света она продолжала удерживать свои позиции, и на картах противочумной службы Всемирной организации здравоохранения оставалось достаточно мест, находящихся под угрозой Р. pestis. Подстерегала она и там, где ее совсем не ждали. Когда на Памире и Тянь-Шане были обнаружены зараженные чумой сурки, это удивило и насторожило. Вполне закономерно встал вопрос: как же обстоит дело с сурками в Гиндукуше? Вот почему главные мои усилия направлены на поимку сурка. Однако если я и поймаю сурка, то не смогу сразу же определить, заражен ли он чумой: для этого у нас нет необходимого оборудования. Нужно попытаться Обнаружить паразитов, главным образом блох, определенные виды которых переносят бациллу чумы. Тогда я получу доказательство того, что опасность чумы существует и здесь, в афганском Гиндукуше.

Обо всем этом мы думали еще в Праге, когда перед отъездом делали противочумную прививку. Но сейчас в окружении сверкающих ледников, символизирующих чистоту девственной природы, мысль о чуме кажется абсурдной. Она живет больше в подсознании, а движущей силой в розыске сурков является скорее профессиональный интерес зоолога и инстинкт охотника.

Еще не встретив сурка, я точно знаю, как он будет выглядеть; знаю, каковы его величина и окраска, какой длины его хвост, какие размеры черепа. Мне не нужна его визитная карточка, так как имя его мне тоже хорошо известно — Marmota caudata, что значит «сурок длиннохвостый». Мне останется только определить по размерам зверька, относится он к подвиду Marmota caudata caudata или к М. caudata аигеа, то есть будет ли он ближе к памирским и тянь-шаньским суркам или к известным мне лучше обитателям гор Северо-Западной Индии.

Поиски в долине Ишмурх не приносят результатов. Методично и тщательно, не пропуская ни одного уголка, где могли бы прятаться сурки, обследую я морены, конусы осыпей у подножия размытых потоками боковых склонов и обширные поля обломочного материала. Зеленых пятен растительности, где можно было бы предположить присутствие сурков, здесь мало, и ни одно из них не соответствует описанию подобных мест их обитания на Памире. Видимо, именно в этом главная причина моих неудач. Вот если бы была возможность пролететь над долиной и обозреть ее с птичьего полета! Иметь бы крылья орла, которого несколько раз я наблюдал издали, или хотя бы ворона, привыкшего навещать базовый лагерь и будить нас своим карканьем. Как бы то ни было, но нор я не обнаружил и сурка не увидел. Но наконец я его… услышал!

В тот раз я не собирался искать сурков. Взяв мелкокалиберную винтовку, я отправился на осыпь под желобом в скальном склоне, к востоку от базового лагеря. Однажды мне посчастливилось в этом месте добыть пищуху, и я хотел попытаться добыть еще. Долго и тщетно жду, спрятавшись между камнями. Несколько раз мое внимание привлекает горихвостка (Phoenicurus), ее мелькание между камнями скорее напоминает перебежки четвероногого, чем полет птицы. И ничего более. Всюду мертвое спокойствие, лишь врем я от времени прогрохочет где-то падающий камень. Я решаю, что дольше ждать нечего, и начинаю осторожно, чтобы не вызвать падения камней, спускаться по осыпи, посматривая вверх над собой. Нигде ничего, лишь внизу бурлит ледниковый ручей. И вдруг над моей головой раздается резкий звук. Протяжный свист завершается замысловатой трелью. Первое впечатление, что это голос какой-то хищной птицы. Но ни в воздухе, ни на скалах никого не видно. Пищухи мгновенно забыты. Вскидываю винтовку на плечо и быстро карабкаюсь вверх по желобу. Примерно в 50–70 метрах выше, слева от себя, наталкиваюсь на небольшие травянистые карнизы и в них вижу несколько нор, не оставляющих сомнения в том, кем они вырыты. Свист, который я принял за голос птицы, принадлежал сурку. Видимо, это какой-то изгнанник или отшельник. Что вынудило его поселиться здесь, на верхнем пределе возможной зоны обитания, и пренебречь лучшими во всех отношениях местами ниже по долине? Но факт тот, что он здесь, в этом нет никаких сомнений. Расстояние между нами все сокращается — сначала до двух метров, потом остаются какие-то десятки сантиметров. Он притаился где-то за поворотом своей норки и настороженно следит за тем, как я исследую несколько входов в его жилище. Наклонившись, я внимательно рассматриваю каждый камешек. Обследую все досконально, мобилизуя даже обоняние, и убеждаюсь полностью: наконец-то есть реальная надежда на удачный отлов!

Быстро возвращаюсь в лагерь, распаковываю вьючные ящики за палаткой, собираю нужные ловушки. До сих пор не было случая их использовать. Снова спешу к желобу. Тщательно устанавливаю ловушки. Пальцы настолько окоченели, что при малейшей неосторожности я мог бы поранить руку. Стараюсь по возможности избежать этого. В осыпи трудно замаскировать ловушку, поэтому задвигаю ее как можно глубже в отверстие норы, чтобы зверек не смог ее обойти. Необходимо, кроме того, закрепить ее тонкой стальной проволокой, чтобы пойманный сурок не утащил ловушку за собой. Бывают случаи потерь отлова, когда зверек вместе с ловушкой падает с высоты в несколько десятков метров.

На следующее утро, как только рассвело, выхожу к желобу. С каждым метром ступаю все осторожнее и медленнее. Стараюсь внушить себе, что не хочу зря тревожить сурка — а вдруг он ненадежно попал в ловушку или даже сумел обойти ее и в данный момент находится вне норы? На самом же деле попросту оттягиваю момент возможного разочарования. Оно-то меня и ожидало! Капкан пуст, вокруг норы никаких признаков жизни. Со вчерашнего дня — никаких изменений.