Жизнь и смерть на вершинах мира: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

У нас, в Татрах, сурки давно привыкли к туристам, и их можно наблюдать с небольшого расстояния. Но здесь, в Гиндукуше, они чрезвычайно пугливы. Подойти к ним поближе почти невозможно. В тот момент, когда кажется, что вам удалось усыпить бдительность сурка, за вашей спиной неожиданно раздается предостерегающий свист другого, о присутствии которого вы и не подозревали. Свист переполошит всю долину, и охоте конец: испуганные сурки забиваются в свои норы и долгие часы не показываются наружу. Поэтому приходится применять особый метод охоты.

Все время моего пребывания в долине Чап-Даррах (вторая половина августа) сурки были активны целыми днями, особенно в утренние и предвечерние часы. Утром они появляются около пяти, что примерно совпадает с восходом солнца, вечером забираются в норки часов в 16–17, когда солнечные лучи прячутся за гребни гор и становится прохладно. Самое лучшее — это уже накануне наметить заселенную нору и место для наблюдения. В предрассветном сумраке я залегаю среди камней и жду рассвета. В такое морозное утро очень кстати приходятся стеганые штаны и куртка-«пуховка». Позже я довожу свой комфорт до того, что притаскиваю сюда и надувной матрац. Наконец рассвело. Вот уже лучи солнца осветили гребни гор и начинают скользить по склонам. Слежу за игрой света и тени, это заменяет мне часы. Вот наконец осветилась осыпь у подножия скал. Понемногу солнце дошло и до края поросшей полынью площадки. Теперь — внимание!

В отверстии норы появляется нос, затем вся головка. Бесконечно долгие минуты наблюдаю сурка совсем близко. Обычно он не решается сразу же выскочить наружу. Исчезает снова — на полчаса или дольше. Но вот он отваживается высунуть голову и переднюю часть туловища, а затем — снова назад. Так повторяется несколько раз. Наконец зверек вылезает полностью. Минуту сидит на всех четырех лапках, потом поднимается на задние и застывает столбиком. Это наиболее удобный момент для выстрела. Семь раз с небольшими вариантами он повторяет этот маневр…

Итак, с добытыми сурками приступаю к главному. Надо обработать тушки, сделать замеры, собрать паразитов, провести анатомическое исследование. И все — с величайшей осторожностью: ведь сурок может оказаться носителем опаснейшей инфекции. Хотя мое снаряжение в Чап-Даррахе довольно скудно из-за сложности доставки, все же набралось достаточно для маленькой палатки, куда я постарался вместить почти все имущество, опасаясь ливня или мокрого снега. Тут же приходится тесниться и мне с моим спальным мешком. Не раз во время работы погода резко портилась, и не оставалось ничего другого, как полулежа продолжать обрабатывать тушку.

Сурки в Чап-Даррахе были не только прекрасным уловом с точки зрения зоолога, но и ценным паразитологическим объектом. Кроме уже упоминавшихся оводов, нападающих только на молодых сурков, родившихся в этом году, сурки были поражены также целыми скопищами вшей, паразитическими клещами — бархотками, а также блохами, которых я искал особенно усердно. Надо сказать, что блохи из долины Чап-Даррах оказались для специалистов находкой, которую трудно переоценить. Дело в том, что после лабораторных исследований в Чехословакии эти блохи были отправлены в Британский музей для сопоставления с экземплярами из коллекции Ротшильда. Коллекция эта признана эталоном мирового масштаба, единственным в своем роде пособием для науки и службы здравоохранения. Без преувеличения, ее создание — в высшей степени полезное и достойное дело.

Основана коллекция в начале нашего века Натаниелом Чарлзом Ротшильдом, который, помимо того что был известным банкиром, с увлечением занимался энтомологией. От коллекционирования бабочек он перешел к блохам — группе насекомых, которая до этого не пользовалась вниманием энтомологов-любителей. С целью пополнения своей коллекции Ротшильд совершал путешествия в разные уголки земли, поддерживал связь с официальными научными учреждениями. В то же время он опубликовал ряд научных работ по энтомологии. В 1913 году он передал Британскому музею коллекцию, в которой было представлено 1100 видов и подвидов блох.

После смерти Ротшильда по его завещанию десять тысяч фунтов стерлингов было передано музею для дальнейшего пополнения коллекции. В настоящее время она состоит из более чем 52 тысяч микроскопических препаратов, в которых сосредоточено 1600 видов блох из 1830 известных в мире.

После того как блохи из долины Чап-Даррах и других мест Гиндукуша прошли целый цикл сравнительных исследований и сопоставлений с коллекцией Ротшильда, было установлено, что среди них есть виды, до сих пор неизвестные науке, а также Xenopsylla clieopsis — чумная блоха.

Круг замкнулся. Если повышенный интерес именно к суркам и блохам был вызван предположением относительно возможной опасности чумной инфекции, то полученные результаты уже конкретно содержали наименование — чумная блоха.

Почему именно эта блоха несет на себе клеймо смертельного врага человека? Чем она отличается от остальных видов? Прежде всего тем, что чумная блоха очень легко переходит со своих основных носителей — грызунов — на человека. Для блох, как правило связанных с узкой группой носителей, это весьма необычная особенность. Второе характерное отличие — это ее биологические взаимоотношения с возбудителем инфекции.

Если блоха воспримет с кровью больного грызуна даже самую начальную стадию чумы, то в пищеварительной системе насекомого, особенно в так называемом преджелудочке, бациллы начинают усиленно размножаться. Как указывает само название, эта часть пищеварительного тракта находится перед желудком. Ее функция — фильтрация высосанной крови с помощью эластичных отростков, действующих наподобие клапанов. Бациллы чумы размножаются в преджелудочке до такого количества, что образуют буквально пробку. Кровь не поступает дальше, и блоха фактически лишается возможности питаться. Чем сильнее голод, тем больше потребность сосать. При этом высосанная кровь тут же извергается блохой обратно в ранку в теле носителя — уже с полчищами бактерий. Это как бы инъекция зараженной крови в кровь укушенного животного или человека. Чумная блоха чрезвычайно восприимчива к возбудителям чумы: ее пищеварительный тракт — благоприятная среда для их размножения. В сочетании со способностью легко переходить от грызуна к человеку это делает блоху наиболее опасным и распространенным переносчиком чумы.

Находка чумной блохи в высокогорных долинах Гиндукуша оказалась открытием. В умеренном поясе эта блоха связана только с крысами, но встречается иногда и на домашних мышах, и с ними распространилась по всему миру. На диких животных она была до сих пор обнаружена только в Северо-Восточной Африке. Доктор Смит, сотрудник Британского музея и хранитель коллекции Ротшильда, всемирно известный специалист по блохам, комментировал в своей статье находку чумной блохи в долине Чап-Даррах следующим образом: «Находка Xenopsylla cheopsis в Гиндукуше, на высоте 3900 метров, — явление поразительное, требующее дальнейшего внимательного изучения…»

Снежный барс

в долине Чап-Даррах

Если Шангри-Ла — уникальный «ботанический сад», цветущий оазис в царстве льда, то верхний участок долины Чап-Даррах — это своего рода зоопарк. Здесь можно ознакомиться с животным миром Гиндукуша полнее и лучше, чем на всем протяжении долины Ишмурх. Дело не только в изобилии сурков. Полынная степь, редкая растительность которой не может закрыть своим тусклым серо-зеленым покровом желто-коричневую окраску заполняющих долину аллювиальных отложений, оказалась благоприятной средой для существования как многочисленных грызунов, так и других, более крупных животных.

Несколько дней я не наведываюсь в свое охотничье угодье. Мешает ненастье — бесконечные ледяные ливни или заряды мокрого снега. Горы вокруг сплошь закрыты слоем тяжелых облаков. Когда наконец на закате погода улучшилась, в северной части горизонта открылись вершины советской части Памира. Так получилось, что я прежде познакомился с памирской вершиной — пиком Маяковского, чем со своими ближайшими скальными и ледовыми соседями. Но все же я дождался: прояснилось и в Чап-Даррахе, и я смог начертить общую схему и сделать фотографии.

Вид гор великолепен. На западе и востоке гребни с вершинами до 5000 метров. На западных утесах гигантские осыпи переходят непосредственно в полынную степь, по краям которой разбросаны гигантские каменные блоки. На восточной стороне осыпной склон отделен горным потоком, несущимся в двадцатиметровом каньоне. С юга долину замыкает обширная степь, а за ней уже просматривается снеговой барьер высотой 6000 метров. Если встать лицом к югу, то слева на горизонте вздымается купол Кох-и-Гевад (6849 метров) — высшая точка этой части Гиндукуша. В северном направлении открывается панорама советского Памира, видимого отсюда как на ладони.

Все мое внимание в Чап-Даррахе сосредоточено главным образом на сурках, но остальные обитатели не замедлили напомнить о себе в первую же ночь. Палатка дрожит под порывами ветра, и ее промерзший влажный брезент грохочет под напорами ливня, как будто он сделан из жести. В интервалах между натисками стихии вдруг послышался звук сильного камнепада на большой осыпи, ограничивающей дно долины с запада. Человек, лежащий на полу палатки, воспринимает звуки с удвоенной остротой, и каждый удар камня о камень ему кажется ближе, чем это есть в действительности. Когда я пробуждаюсь от тяжелого полусна и мне удается точно распознать отдельные звуки, я определяю, что камни срываются все чаще и все ближе к палатке. В самом деле, если немного раньше камнепад грохотал в отдаленной части склона, то теперь звуки падения приближаются ко мне. Временами можно услышать, как падающий камень скачет, разбиваясь на куски или увлекая за собой другие. И все это неуклонно приближается к тому месту, где стоит моя маленькая оранжевая палатка. Я замечаю, а затем все более убеждаюсь, что падение камней связано не только с порывами ветра и ливнем. В то же время я вспоминаю, как выбирал место для лагеря, учитывая камнепад, и снова уверяюсь, что палатка поставлена в безопасном месте. Как же тогда объяснить, почему камни падают вблизи? Явно кто-то находится наверху осыпи и при этом неосторожно двигается. Может быть, это дикое горное животное? А может быть, заблудившаяся в горах овца или коза? Второе исключалось. А человек? У меня мелькает мысль, что, может быть, мои носильщики, ночевавшие где-то в долине, испуганные ненастьем, решили вернуться ко мне и при этом сбились с пути. Но по такой погоде естественно было бы стремиться вниз, а не сюда, где силы стихии справляют настоящий шабаш. Выбираюсь из теплого спального мешка и ощупью развязываю шнуровку, стягивающую рукав у круглого входа в палатку. Брезент гремит и с трудом поддается. Снаружи кромешная тьма, ничего не видно даже вблизи.

С тусклым рассветом ветер стихает. Гул камнепада отдаляется и пропадает совсем. Осторожно вылезаю из палатки, осматриваю ближнюю осыпь. Она мертва, движения никакого. И вдруг в вышине слышится шум от сорвавшегося камня. Невооруженным глазом не видно ничего. Воспользовавшись оптическим прицелом (бинокля у меня с собой нет), замечаю какое-то движение и постепенно начинаю различать горных козлов. Насчитываю восемнадцать голов, но, видимо, ночью их было больше (впоследствии мне удается наблюдать стадо в двадцать четыре головы). Каждую ночь их движение повторяется. Ночью они паслись на дне долины, о чем утром свидетельствуют следы на мягком песчаном дне высохшего потока. Но уже около трех часов в полной тьме стадо движется поперек осыпного склона по направлению к скальным нагромождениям высоко над долиной. Расстояние значительное, о выстреле нечего и думать. Моя рабочая программа не дает мне возможности пуститься в погоню. Сурки, пищухи и крохотные полевки для меня более важный научный материал. Но я все же становлюсь обладателем ценной находки — скелета животного, видимо, погибшего под лавиной. Череп с великолепными рогами я принес к палатке.

Ваханские горные козлы принадлежат к подвиду Capra ibex sibirica, они близкие родичи европейского альпийского козла (Capra ibex ibex) и отличаются лишь более крупным корпусом и более мощными рогами, которые достигают 130 сантиметров длины. Попадаются особи и меньших размеров — как охотничьи трофеи, они не представляют особой ценности. Вдоль дороги в долине реки Аб-и-Пяндж мы видели украшенные рогами крыши домов и надгробья местных правоверных. Наши носильщики из Ишмурха предлагали купить подобные трофеи, а руководитель экспедиции получил от Екрама рога на память. Поголовье горных козлов зависит от условий жизни в различных долинах. В долине Ишмурх-Даррах, где корма явно недостаточно, их насчитываются единицы, а в Чап-Даррахе, как я уже говорил, пасется стадо в двадцать четыре головы.

Горные козлы отнюдь не единственные копытные в этой части азиатского высокогорья. Здесь также встречаются дикие бараны — о них упоминает в своих путевых заметках Марко Поло, и они даже названы его именем. Центральноазиатских (памирских) баранов тоже иногда называют баранами Марко Поло (Ovis аттоп polii). Существует 34 подвида диких баранов, но пока неясно, к которому из них принадлежат те, что живут в афганском Гиндукуше. Они же населяют близлежащий ваханский Памир, где эти животные сохранились только в долине Толаи, в охотничьих угодьях бывшего афганского короля Мохамеда Захира. Мне кажется, что рога диких баранов я видел и в ваханских деревнях, но с таким же успехом это могли быть и рога домашних баранов. Жители, правда, клялись, что этих «диких зверей» они добыли своими руками в горах. Немецкий зоолог Кульман нашел на могиле правоверного в долине Пянджа рога винторогого козла. Однако ученый сомневается в возможности существования этого вида копытных в Ваханской области.

В верховьях долины Чап-Даррах — прекрасные условия для обитания мелких земляных грызунов. В местах, где участки полынной степи граничат с осыпными склонами, поросли жимолости так густы, что под их пологом, как бы защищенные проволочной сеткой, скрываются эти маленькие зверьки. К тому же красные шарики плодов жимолости, сохранившиеся в большом количестве с прошлого года, — отличный корм для них. Лучше всего об этом свидетельствуют при обработке тушек туго наполненные желудки. Между покрытыми растительностью камнями живут высокогорные полевки рода Alticola.

Поблизости, в зарослях жимолости, привлеченные ее плодами, укрываются пищухи. Пищуха очень милый зверек, близкий родич нашего зайца, но в отличие от последнего передние и задние лапки у нее одинаковой длины, а ушные раковины короткие. Размерами и формой тела пищуха напоминает морскую свинку. Что касается окраски, то и в этом отношении ее можно сравнить с молодым зайчишкой. Пронзительный писк, издаваемый зверьком, послужил основанием для его названия.

Пищухи широко распространены в горах Азии и Северной Америки. В Афганистане я получил возможность познакомиться с пищухой вида Ochotona macrotis при отлове в горных степях Центрального Гиндукуша, вблизи озер Банд-и-Амира. Там эти грызуны жили большими колониями, так что в некоторых местах обширные участки земли были сплошь усеяны норками — словно эмментальский сыр дырками. Притаишься на минуту — из норки появляется мордочка пищухи. Но достаточно малейшего движения, и зверек исчезает с быстротой молнии. Я пытался ловить пищух, поставив мышеловку непосредственно у отверстия норы, так что, кажется, пищухе никак ее было не обойти — она проскакивала через нее, как сквозь пустоту, даже не задев механизма. Единственным действенным способом оказалось мелкокалиберное ружье, да и то, смертельно раненная, пищуха нередко успевала юркнуть между камнями и бесследно исчезнуть.

Все сведения об образе жизни и повадках пищух, почерпнутые мною в районе озер Банд-и-Амира, подтверждаются наблюдениями в долине Чап-Даррах. Основное различие в том, что высокогорная пищуха (Ochotona roylei) не выкапывает норок, а использует естественные полости среди камней, и поэтому ее намного труднее обнаружить. Кроме того, она более пуглива. Наблюдая зверьков, я убеждаюсь, до чего они нервны и боязливы. С этим связана и их манера передвигаться. Быстрыми перебежками пищуха пересекает открытое пространство и останавливается лишь в надежном укрытии с хорошим обзором. Там она застывает на месте, тщательно осматривается и, только убедившись, что вокруг ей ничто не грозит, стремительными скачками продолжает движение. При встрече с чем-нибудь неожиданным и непривычным, особенно с человеком, она быстро скрывается в расщелину между камнями, но через минуту снова осторожно появляется и начинает наблюдать источник опасности. Здешние пищухи не только умеют ловко скрываться среди камней; однажды мне удалось наблюдать, как одна из них проворно перелезла через многометровую, почти отвесную скальную плиту. Присутствие пищух легче всего обнаружить по их экскрементам, оставляемым, как правило, на плоских камнях вблизи кустарников или же прямо на мертвой осыпи, — несколько шариков вроде высохших горошин.

В сообществе пищух под кустами жимолости обитали и высокогорные полевки того же вида, что и в долине Ишмурх. Мир пернатых здесь также довольно разнообразен. Больше всего ореховок — они перебегают по камням с такой скоростью, что кажется, это шмыгают мыши, а не птицы. Кроме них встречались трясогузки, несколько раз прилетали галки, и три дня подряд я среди поросших жимолостью камней наблюдал удода.

Дни в Чап-Даррахе были холодные, с дождем и снегом, от зари до зари заполненные работой, но вместе с усталостью было и чувство удовлетворения от получаемых результатов. В первые дни я пытался придерживаться определенного распорядка: с утра заваривал чай, днем готовил обед из концентратов, вечером — пудинг с максимальным количеством порошкового молока. Но по мере уменьшения запаса продуктов перешел на другой ритм: утром чай, вечером суп, а в дополнение к ним я грыз орехи, вначале предназначенные в качестве приманки для мышеловок. За это время я прекрасно освоился с жизнью в полном одиночестве, которое еще усиливают окружающие горы. Одиночество в горах несколько иное, чем на море, где в безграничной водной пустыне хоть изредка на горизонте можно увидеть судно как напоминание о современной цивилизации. Здесь что-либо подобное просто невозможно. Мои товарищи, отделенные от меня несколькими десятками-километров гор, через которые «и птица не пролетит», тоже полностью находятся во власти природы и противопоставляют ей лишь собственную силу и волю.

Поначалу одиночество сковывало руки, но постепенно я перестал его ощущать, оно незаметно стало частью моего существования. Вечером, когда наступавшая темнота заставляла меня закончить работу и холод загонял в палатку, у меня был выбор. Если погода была ясной, я мог оставить вход в палатку открытым и наблюдать, как ледяные вершины Памира розовеют, затем темнеют до густого красного цвета и постепенно гаснут, сливаясь с темным горизонтом. Словно не солнце, а горы «заходят» в сине-черную пропасть долин. В плохую же погоду закрывался в палатке и среди ее полотняных стен создавал себе иллюзию безопасного убежища. Дописывал дневник, дополняя наблюдения прошедшего дня.

Но самое сильное впечатление от пребывания в долине Чап-Даррах — это, конечно же, моя встреча со снежным барсом. Произошла она совершенно неожиданно. К концу дня, когда до наступления сумерек остается не больше часа, сижу в палатке. Стены прогибаются под напором ветра, несущего заряды мокрого снега. С досадой думаю о том, что у палатки лежит необработанная тушка сурка и что я так и не успел наметить место отлова на завтра. Слева от палатки, совсем рядом, предупреждающе свистнул сурок. Откуда он взялся? Возможно ли, что я ничего не знаю о столь близко расположенных норах? В эту пору здесь всегда очень тихо. Быстро обуваюсь и выхожу взглянуть, что испугало сурка. Осторожно продвигаюсь западиной в сторону услышанного звука, где, насколько я помню, есть какие-то, как я думал, заброшенные норы. Выбираюсь на небольшой холм. Сурков не видно.

Внимательно осматриваюсь. Оборачиваюсь. Внимание! Между мной и палаткой всего в 15–20 метрах стоит могучий барс! Совершенно такой, каких мы видим в зоологических садах, только основная его окраска не песочная, а светло-серая, и на ней черные пятна. Зверь замер на месте, лишь медленно поводит кончиком хвоста. Особое ощущение, когда между нами нет решетки. Расстояние так невелико, что я ясно вижу, как насторожен его взгляд, как под порывами ветра поднимается шерсть на мощной груди и нервно подергивается черная кисточка на хвосте. Мы оба совершенно остолбенели. Первое, что мне приходит в голову: нарезной ствол пуст! В другом стволе заряд дроби разве что для фазана. Единственный боевой заряд у меня в кармане брюк, но… надо расстегнуть куртку, которая при этом громко зашуршит, добраться до кармана, достать патрон, зарядить ружье и выстрелить — дело чересчур долгое. Да к тому же резкий ветер дует от меня к барсу. Нет ничего удивительного, что встреча заканчивается вничью. Барс слегка медлит, затем не спеша скрывается за большими каменными глыбами. Пытаюсь догнать его окольным путем, бегу, подгоняемый сильным ветром. Но попытка безуспешна. Барс исчез, а через несколько минут наступает полная темнота. В палатке препарирую сурка, а его остатки отношу на возвышение метрах в десяти от палатки — оно четко вырисовывается на фоне неба. В шнуровке входа оставляю небольшое отверстие. Если барс придет, смогу выстрелить прямо из палатки даже ночью благодаря ясно видной линии горизонта. Сижу у входа, напряженно жду. Снаружи снова ненастье. Снова палатку штурмуют влажные хлопья снега. Ночь темна и неспокойна. Наконец горизонт исчез, земля сливается с небом. Утром я убеждаюсь, что моя приманка осталась нетронутой.

Пустуют и капканы с остатками сурков, которые я теперь стал расставлять в разных местах Чап-Дарраха. Ни барс, ни какой-либо иной, более мелкий хищник так и не появляются. Могла бы тут появиться прежде всего дикая кошка-манул, встречавшаяся мне ранее в других частях Гиндукуша.