Попытаемся понять, почему это так.
Не стоит забывать, что значительная часть четвертой песни посвящена великим мудрецам, тем, кто вознес к головокружительным высотам как знание о человечестве, мире и истине, так и понимание того, что есть человек, его разум и его желание. Это самые высокие и благородные умы. Так, для Данте «Энеида» Вергилия, судя по тому, как часто он цитирует ее в своем «Пире», представляет собой образ Вселенной, где полностью исследованы глубины человеческого существования; и тем не менее великий античный поэт недостоин спасения. Возникает вопрос: как соотносятся между собой проклятие, античная мудрость и вера? Может ли дисгармония между верой и мудростью привести к проклятию? Что Данте хотел сказать, создавая лимб? Это только приговор гениям античного мира или здесь кроется нечто другое? Утверждая, что все гении Античности недостойны спасения, не имеет ли Данте в виду всякого человека, а не только тех, кто посвятил себя познанию своего «я» и реальности? Не будем забывать, что Данте пишет в христианскую эпоху, главным образом для христиан: возможно, эти персонажи олицетворяют некий риск, ошибочный путь, по которому можем пойти и мы? Эта неспособность достичь равновесия между мудростью (или, лучше сказать, познанием) и верой может быть свойственна и нам, как и Данте? О чем взывают к нам обитатели лимба? Почему они тревожат нас, к какому шагу подвигают? Что лимб может сказать нашим современникам?
Чтобы ответить на все эти вопросы, необходимо взглянуть на «Божественную комедию» во всей ее полноте и сложности: поэма Данте — словно симфония, нельзя понять и насладиться ею, воспринимая ее отрывочно. Отдельные части не могут дать цельного представления. Нужно уловить все связи между ними, в соответствии с функцией, которую они выполняют. Поэтому мы должны рассматривать проблему спасения язычников, учитывая и другие случаи, описанные в поэме, особенно в «Рае». Итак, рассматривая «Божественную комедию» целиком, мы обнаруживаем, что существовала альтернатива проклятию, спасение было возможно, о чем свидетельствует присутствие Катона в чистилище, Траяна и Рифея (троянца, второстепенного персонажа «Энеиды») — в раю, ну и, конечно, обращение Стация. Естественно, возникает вопрос: «Как все это возможно? Великие мудрецы находятся в лимбе, а Рифей, казавшийся распоследним, оказывается в раю? Как Данте может объяснить подобный выбор?»
Чтобы понять таинственные причины возникновения лимба, остановимся на трех основополагающих моментах: вере, благой вести и мудрости. И увидим, насколько жизнь самого Данте связана с этим аспектом, казалось бы, не имеющим отношения ни к нему, ни к нам. Попытаемся понять, на какой культурный фундамент опирается Данте, а для этого необходимо погрузиться в мир Средневековья, понять специфику средневекового мышления, уже забытого в процессе исторического развития.
Начнем с первого из трех основополагающих факторов — с веры.
Напомню, мы уже вошли в ад, мы «полноправно» находимся среди тех, кто утратил «благо интеллекта». Добавлю только, что Вергилий не раз вспомнит о проклятии (пусть даже смягченном): не иметь возможности лицезреть Бога.
Вергилий несколько раз подтвердит свою виновность, определив ее как отсутствие веры; он говорит, что потерял небо, потому что не имел веры, потому что не воплощал трех богословских добродетелей; об этом стоит помнить, так как в самый неожиданный момент добродетели вновь предстанут перед нами.
Добавлю еще, что тот же Вергилий, говоря об Энее, называет его праведником, а не благочестивым. Вспомним песнь первую «Ада»: «Я был поэт и вверил песнопенью[74], / Как сын Анхиза отплыл на закат / От гордой Трои».
У Данте Эней — праведник, а не благочестивый, как принято было говорить об этом герое. Вспомним еще раз, что в трактате «Пир» Данте определяет милость, сострадание как расположенность души к любви, милосердию и другим «любвеобильным чувствам»[75]. Праведность же, справедливость — это добродетель, тот рациональный акт свободной воли, который повелевает нам «любить и действовать правильно во всех случаях»[76]. Мы привыкли воспринимать Энея как античный образ pietas (милости, благочестия); но для Данте — это не так, неужели его душа не была расположена к «любвеобильным чувствам»?
Следует подчеркнуть, что Данте очень суров, он недвусмысленно и категорически утверждает, что без веры спасение невозможно. Обратимся к девятнадцатой песни «Рая» (ст. 103–105): «Он начал вновь: „Сюда, в чертог небесный, / Не восходил не веривший в Христа / Ни ранее, ни позже казни крестной“». Ни ранее (и это очень важно!), ни позже Страстей, пришествия Христа! Даже святой Бернард, иллюстрируя Дантово расположение блаженных, составляющих пламенеющую розу вокруг Бога, проводит границу между теми, кто «пришествия Христова ожидал», и теми, «чьи на Христе пришедшем были взоры»:
[В той части розы, где все места уже заняты, находятся те, кто верил в Христа-искупителя, который однажды придет, чтобы спасти человечество, а там, где еще остаются свободные места, находятся те, кто обращал свой взор на уже пришедшего Христа.] Мы еще раз констатируем, что даже родившиеся до Христова пришествия могли достичь рая.
Добавим, что многие древние толкователи, к сожалению, не объясняя как и почему, говорили, что обитатели лимба наказаны за то, что не верили в будущее пришествие Христа. Попробуем проверить достоверность этой гипотезы, исходя из того, что древние экзегеты, скорее всего, знали или имели доступ к чему-то, что для них было легко объяснимым, а нам уже недоступно.
Чтобы понять логику Данте, необходимо вернуться к выяснению того, кто же среди античных представителей поэмы является примером правильного выбора веры, то есть выбора, достойного спасения. Мы уже упоминали Рифея (двадцатая песнь «Рая»). Для тех, кто не помнит: один из спутников Энея, троянец, персонаж Вергилия. В «Энеиде» ему посвящено всего несколько строк, которые сообщают нам, что он был вполне праведным человеком: «iustissimus unus» и «servantissimus aequi»[77]. Вергилий не сообщает о нем ничего иного. Нам неизвестно, что еще мог знать Данте о Рифее, но есть строфы, которыми Данте захотел нам его представить (песнь двадцатая «Рая»). Никто, разумеется, не ожидал обнаружить (персонаж незначительный и весьма непрописанный) язычника в раю, в обители праведных. Данте предвидит изумление и смятение читателя, это ясно из следующих строк:
Далее он представляет Рифея следующими словами:
Он поверил в «грядущую годину искупленья», в скорое пришествие Иисуса, единственного истинного Бога.
Он корил и взывал к язычникам, к этому «племени развращенному». Кто знает, кого он стремился направить на путь истинный, кому указывал верное направление… Данте предполагает, что Рифей, решившийся поверить в грядущее пришествие, даже стремился возвещать его (этот язычник являет собой удивительное многообразие свидетельства). Затем Данте говорит:
Жизнь, согласно трем богословским добродетелям — трем доннам (что в латинском языке отсылает к dominae; то есть те, кто «доминируют»), стала для него крещением. «Там [в лимбе] я — средь тех, кто не облекся в три / Святые добродетели», — скажет, в свою очередь, Вергилий (песнь седьмая «Чистилища»). Он находится в лимбе со всеми, кто не обладает богословскими добродетелями. Разве не потрясающе: то, чего не хватило Вергилию, было принято как крещение для его персонажа, вот еще одно подтверждение вышесказанного.
Вместе с Рифеем среди блаженных в раю пребывает император Рима Траян. История Траяна также является чрезвычайно важной. Если внимательно ее читать, можно найти подтверждение сказанного о Рифее. Мы привыкли думать, что Траян был спасен благодаря молитвам папы Григория, и в этом нет сомнений, но молитвы Григория являются средством, а не причиной спасения. Почему Григорий молился именно за него? Данте (все в той же двадцатой песни «Рая») пытается объяснить это, сказав удивительную и важную вещь:
Согласно Данте, Траян буквально воскрес («в свой прах опять вступила» душа Траяна — в тот прах, который оставила на земле) и уверовал во Христа, который мог спасти его, и через свою веру снискал милосердие, зажегся «огнем любви», настоящей любви настолько, что, умерев вторично, был «удостоен этого предела», то есть рая.
Чтобы подчеркнуть абсолютную важность веры, Данте дважды употребляет здесь глагол credere («верить»), а всего в этой двадцатой песни «Рая» — шесть раз. Мы снова убеждаемся, что без веры нет спасения: вера столь необходима, что Траян должен воскреснуть, чтобы его сердце и ум свободно выбрали спасительное присутствие Христа. Без свободного акта веры не может быть спасения.
Мы не знаем, что произошло с Рифеем, не знаем, вымысел это или Данте основывался на источниках, которые до нас не дошли… Но в конечном счете это не важно. Важно, что этот эпизод подчеркивает необходимость веры, и не какой-нибудь, но веры в единого Бога, способного спасти человека для жизни в соответствии с тремя богословскими добродетелями, что равноценно крещению для живших до пришествия Христа.
Согласно катехизису Католической Церкви, «вера есть ответ человека Богу, открывающему и отдающему Себя и приносящему полноту света тому, кто ищет высшего смысла своей жизни»[79]. Как свидетельствует катехизис, а также светская, в том числе и средневековая, литература, история спасения Церкви является постепенным, непостижимым откровением Бога, чьи неисповедимые, но вполне реальные пути прослеживаются в веках, предшествующих приходу Христа. Вот почему Данте пишет следующие строки (песнь двадцатая):
Святой Бернард объясняет Данте, что не стоит считать Рифея и Траяна язычниками, поскольку они уверовали в страдания Христа. Для одного они грядут («в пронзенье ног [Христа] заране веря»), а для второго уже свершились («как в былое веря»). Они стали христианами: Рифей — до пришествия Христа, веря в то, что случится с Мессией, а Траян — в то, что уже произошло.
Таким образом, если мы хотим объективно отнестись к Данте, мы не можем рассматривать лимб, не учитывая того, что будет происходить в «Рае». Во-первых, посредством Рифея (хотя и не только его) Данте показывает нам возможность праведной веры, ожидания Христа, истинного доверия Ему до Его пришествия. Он утверждает: это было возможно не только для избранного народа, для ветхозаветных пророков, но — непостижимым образом — и для таких язычников, как Рифей.
Ожидание единого истинного Бога, исполняющего все надежды человека, является неотъемлемой частью, отличительным свойством человеческой сущности, это печать, которую Бог оставил в каждом. Заслуга Рифея в том, что он прислушался к вести о свершении, он доверился этой вести, которую ему удивительным образом послал Господь.
Что же открывало путь к этой вере? Каким образом древние могли узнать о грядущем пришествии Спасителя в мир? Действительно ли существовал способ узнать о благой вести? Здесь сокрыта великая тайна, это новый взгляд на языческий мир, на, казалось бы, хорошо знакомую греческую и римскую классику. Мы должны постараться понять, как Данте смотрел на этот мир, иначе для нас останется загадкой то, что он хотел сказать.
Данте не говорит прямо о своем убеждении: не только иудеи, но и греки и римляне могли встретиться с какой-то формой вести о спасении. Поэтому важно знать, как те, кого читал и кого изучал Данте, чьи идеи считал неотъемлемыми составляющими своего мировоззрения, истолковывали эту проблему. Иными словами, как поздний античный, а затем средневековый мир, рассматривал отношения между язычеством и верой в пришествие Иисуса?
Но вернемся к Вергилию, который в первой песни «Ада» признается, что не дал ответа Богу: «Я враг Его устава». Вспомним также, что творчество Вергилия, и в особенности знаменитейшая «Четвертая эклога», сыграло решающую роль в обращении Стация. Стаций — важный персонаж в этой истории. Римский поэт встречает Данте (песнь двадцать первая «Чистилища») и сопровождает его до самой вершины горы. Он рассказывает Данте, что его обращение в христианскую веру произошло благодаря чтению «Четвертой эклоги» Вергилия, в которой говорится о некой сибилле. В греческой и римской мифологии сибиллы — это девы, наделенные даром пророчества. Вдохновляемые богами (обычно — Аполлоном), они излагали их ответы, возвещали предсказания (главным образом — туманные и неоднозначные). В своей «Эклоге» Вергилий вкладывает в уста сибиллы из Кумы (сегодня это область Кампания) возвещение о близком свершении времен и наступлении золотого века, который начнется с рождением таинственного младенца («puer»). Эти строки в Средние века трактовались как поэтическое пророчество о Мессии[80]. Тогда возникает законный вопрос: есть ли что-то таинственно-христианское в произведении Вергилия, чему он сам не последовал? Некая мысль, наитие, которое могло указать путь обращения? Все сказанное ранее позволяет ответить утвердительно.
Любопытно, что сибиллы словно забыты в «Божественной комедии», за исключением одного, почти мимолетного упоминания в последней песни «Рая» (ст. 61–66):
[Все, что я увидел, ускользает, почти совсем исчезает из моей памяти, но я чувствую, как в мое сердце нисходит сладость от этого видения; как снег тает на солнце, как уносит ветер листья с пророчеством из пещеры.]
[74] У Данте: Poeta fui, e cantai di quel giusto; букв.: «поэтом был и пел о том праведнике…». — Прим. перев.
[75] Данте Алигьери. Пир. II, X // Данте Алигьери. Собр. соч. в 5 т. Т. 4. С.156.
[76] Там же. IV, XVII.
[77] «Человек праведнейший и справедливости лучший блюститель» (Вергилий. Энеида / Пер. В. Брюсова и С. Соловьева. М.: Academia, 1933. С. 83).
[79] Параграф 26 // Катехизис Католической Церкви. М.: Культурный центр «Духовная библиотека», 2001.
[80] Вот эти строки: «Круг последний настал по вещанью пророчицы Кумской, / Сызнова ныне времен зачинается строй величавый, / Дева грядет к нам опять, грядет Сатурново царство. / Снова с высоких небес посылается новое племя. / К новорожденному будь благосклонна, с которым на смену / Роду железному род золотой по земле расселится. / Дева Луцина! Уже Аполлон твой над миром владыка. / При консулате твоем тот век благодатный настанет, / О Поллион! — и пойдут чередою великие годы. / Если в правленье твое преступленья не вовсе исчезнут, / То обессилят и мир от всечасного страха избавят. / Жить ему жизнью богов, он увидит богов и героев / Сонмы, они же его увидят к себе приобщенным» (Вергилий. Буколики // Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида / Пер. с лат. С. Шервинского. М.: Худож. литература, 1971.).