Вне всякого сомнения, это восхитительный поэтический образ, но не намек ли это на что-то большее? Иными словами, Данте описывает, как он сам говорит, видение, которое не было запечатлено во всем его совершенстве, во всей его полноте. И чтобы объяснить его, он прибегает к образу сибиллы. Сибиллы тоже возвещали, предсказывали, и одно из этих пророчеств, скорее всего, было известно Вергилию и воссоздано им в «Четвертой эклоге».
Возможно, сибиллы играли более важную роль, нежели мы думаем; о них часто говорили великие средневековые мыслители, они часто фигурировали в произведениях искусства. Пример Вергилия открывает нам весь античный мир, греческий и римский, где находилось место множеству оракулов, среди которых были и сибиллы. Какой же была их таинственная роль?
И самое важное: какими их видел и что думал о них средневековый мир?
Великие мыслители Средневековья считали, что двенадцать сибилл сыграли важную роль в Божьем замысле спасения человека, поскольку они предсказали пришествие Спасителя и призывали людей обратить сердца к Богу, обещавшему спасение. Многие сопоставляют их с пророками Ветхого Завета (в произведениях искусства сибиллы всегда изображены рядом с ними), но с той разницей, что они не принадлежали к богоизбранному еврейскому народу, и поэтому их пророчества не могли войти в канон Священного Писания.
Однако многие выдающиеся христианские мыслители Средневековья, начиная с блаженного Августина, сходятся во мнении, что некоторые пророчества сибилл указывали на пришествие Христа и на Его Страсти. Поэтому Августин даже обвинял римлян в неверии: ведь они, прибегая к помощи сибилл и общаясь с еврейским народом, тем не менее не пожелали поверить в единого Бога, поскольку это привело бы к отказу от их многочисленных языческих культов. Для Августина — это отречение от Бога, особенно если уже существовало обещание спасения.
Через несколько веков святой Фома Аквинский подтвердит сказанное Августином, говоря о неявном, «имплицитном откровении». Мы не можем знать, как это происходило, но святой приписывает главную роль пророчествам сибилл и ссылается на Августина. Таким образом, значимость сибилл единодушно утверждалась крупнейшими христианскими мыслителями: Блаженным Августином, Фомой Аквинским, а также Бонавентурой. Вероятность того, что они оказали влияние на мировоззрение Данте, чрезвычайно велика.
В свете всего сказанного очевидно, что, согласно средневековым представлениям, на которых взращен Данте, не только в произведении Вергилия, но и во всей культуре того времени существовало некое таинственное, но реальное христианское предвосхищение, исходящее, главным образом, от сибилл, которому многие не верили — это был их свободный выбор. Сам Вергилий, как мы знаем из «Энеиды», был избранным собеседником Кумской сибиллы. Поэтому вина его, согласно Данте, заключалась в том, что он не захотел довериться известному ему от сибиллы возвещению, обещавшему спасение мира. Однако в это поверил Рифей, что сокровенным образом привело его в рай.
Сделаем третий, последний шаг на пути нашего исследования: коснемся вопроса мудрости. Следует отметить, что в песни четвертой «Ада» много внимания уделяется великим поэтам и философам древности. Зачем призывать на суд их мудрость, почему Данте так много говорит об этом? Неужели для того, чтобы наказать своих любимых авторов? Естественно, возникает вопрос: имеет ли все это какое-либо отношение к тому, о чем мы говорили, к возможности уверовать прежде пришествия Христа?
Я хотела бы сделать небольшое лексическое пояснение, чтобы еще раз подчеркнуть, насколько важно для Данте понятие веры (мы уже сказали, что в «Божественной комедии» Данте взвешивает каждое слово, и частотность их употребления или место в строке всегда что-то означает). Если сосчитать, сколько раз в этой песни употребляется слово честь, вы заметите, что оно (в разных его формах) повторяется восемь раз. Из чего я делаю вывод, что вера, такая, как мы ее описали, и честь, то есть то, что мы воздаем Тому, Кого признаем нашим Богом, тесным образом связаны. Тем более что в этой главе почитание никогда не связано с Богом, почитание объединяет души в лимбе, это своего рода аура песни. При первом своем появлении Вергилий может показаться несколько надменным, и мы увидим, что, к сожалению, так оно и есть. Мантуанец говорит: «Нас связывает титул величавый, почтив его, они, конечно, правы»[81]. Я спросила себя, можно ли в других главах поэмы обнаружить что-то подобное среди душ (разумеется, за исключением проклятых), причастных к духовному восхождению Данте? То есть можно ли найти душу, которая воздавала бы честь себе, а не Богу? Таких душ нет. На мой взгляд, это факт, заслуживающий внимания и подтверждающий, что поведение Вергилия характерно и свойственно общей атмосфере лимба, тем мудрецам, которые и там продолжают утверждать человеческое величие друг друга.
Кажется, что Данте спрашивает: «Кому мы должны воздавать честь?» И затем, показав, как почитают духи великих мудрецов, продолжает: «Кому воздавали честь великие поэты и философы Античности? Богам, самим себе? Как это происходит в лимбе?» Я полагаю, что это важный вопрос. Если вдуматься, мудрость этих великих была их привилегией, путем для познания Истины, уникальной способностью улавливать сокровенную природу человека, естественным образом приводящую его к потребности в таком Боге, Который шел бы к нему навстречу. Вспомним хотя бы о Платоне, который предчувствовал необходимость единобожия и откровения[82].
Такое знание природы человека, одухотворенное возвещением о будущем спасении, должно было бы привести мудрецов на путь веры, как это случилось с Рифеем. Но, согласно Данте, этого не произошло, и потому они не заслужили надежды и вечного созерцания Бога. Как скажет Вергилий в песни седьмой «Чистилища»: «Без правой веры был и я, Вергилий, / И лишь за то утратил вечный свет» — нет иной вины, кроме этой, я не имел веры.
Так и великие мудрецы, высказав величайшие мысли, не смогли допустить, чтоб их знание основывалось на вести о пришествии Бога, не смогли подчинить свой разум этой вести, обещавшей приблизить и явить то, что они всегда искали. Они предпочли оградить свой разум от акта веры, обещавшей даровать людям то, что они так или иначе предчувствовали. Они не дали «основе чаемых вещей»[83] возвысить разум, благой вести они предпочли интеллектуальное созерцание Истины и лжесовершенство своих умозрений. Так они явили свое высокомерие перед Богом.
Таким образом, возмездие выглядит справедливым: удовольствовавшись покоем в рамках своего разума, они совершили грех неверия и впали в интеллектуальное высокомерие.
Есть еще один подтекст, о котором нельзя не упомянуть. Думаю, что создание лимба напрямую связано с личной историей Данте, особенно с его совращением, поиском покоя и удовлетворения в известных ложных образах блага, «чьи обещанья — лишь посул пустой»[84]. Некоторые философские теории поддались такой иллюзии. Такое же ощущение возникает и при чтении другого великого произведения Данте, трактата «Пир». Этот текст, значение которого огромно, ясно показывает: в те годы Данте был убежден, что способен найти успокоение в познании всех вещей, даже Божественных, через совершенное использование разума. Иными словами, чтобы быть счастливым, чтобы созерцать Истину в ее полноте, достаточно совершенного использования разума, собственных интеллектуальных возможностей. «Пир» постулирует, что блаженство достижимо через философское познание Бога, своим разумом человек в одиночку может достичь блаженства.
Если сопоставить Данте «Пира» и Данте «Божественной комедии», увидим, сколь они разные: первый находит успокоение в способности своего разума, второй — в Лике Христа, который сначала открывается в обещаниях проводников, чтобы затем предстать во всей Своей полноте. Другими словами, Данте «Божественной комедии» находит успокоение в твердой вере. Данте «Пира» с гордостью восхваляет человеческий ум, возвышающийся до Бога. Данте «Божественной комедии» смиренно просит: «Miserere, помилуй меня», — он приходит к осознанию недостаточности человеческих сил и устремляет свой разум вослед Божественному возвещению, сулящему спасение.
Это различие не является второстепенным: в «Божественной комедии» Данте не отрицает философского познания, но направляет его к цели, позволяя вере, посредством обетования надежды и любви, свершить то, что не под силу одному только человеческому разуму. В подтверждение сказанного обратимся к песни тридцать третьей, последней песни «Чистилища» (ст. 82–90), чтобы выявить связь, которая, на мой взгляд, совершенно осознанно подчеркнута с помощью рифмы, так редко используемой в поэме.
В песни четвертой «Ада» (ст.91–96) Вергилий говорит:
Данте спрашивает (песнь тридцать третья «Чистилища») Беатриче:
Ясней быть не может: школы, которые приводят в лимб, школы, довольствующиеся почестями, воздаваемыми собственному разуму, отличаются от истинных школ, от школ истинной мудрости, которые свершают разум верой, и, следовательно, ведут к спасению. Эти школы далеки друг от друга, как Земля от Неба.
Человек не может основываться на знании без веры в Бога, для Данте это не подлежит сомнению. Не подлежит сомнению и то, что существовала возможность спасения и для античного мира, который не захотел на этот призыв ответить. Он (включая великих мудрецов) мог бы довериться вести, витавшей в мире, обещанию грядущего пришествия Христа, единого и истинного Бога, пожелавшего быть познанным и разрушившего мир «лживых и фальшивых богов»[85]. Они могли бы смиренно обратиться к вести о Боге, как это сделали Траян и Рифей, но этого не произошло, и, основываясь на таком выборе не-веры, Данте создает лимб.
Суровость, с которой он это делает, дает нам понять, что путь жизни и путь познания нуждаются в том, чтобы сердце и разум поверили в явленное нам обетование Бога, дабы не утратить полноту своего истинного предназначения.
Человек призван открыться той Благодати, которую он получил. Это наивысшее и благороднейшее стремление, и это — наш выбор. Следовать (зачастую таинственным) словам другого, следовать вести, обещанию — вот полнота нашей свободы. Как видно из сравнения обитателей лимба с Рифеем, Бог ждет слова «да» от человека, ждет свободы, выбирающей послушание учению веры, чтобы уже на земле жить спасением. Именно так произошло с Рифеем, а затем и с Данте. Это и есть напутствие «Божественной комедии»: Бог дает нам все, но просит нашего «да», «да» нашего сердца и разума. И как свидетельствует поэма, обетование указывает тот вселенский, таинственный путь, где все едино и спасено. Думаю, не будет преувеличением сказать, что все это содержится уже в повествовании о лимбе, особенно если вспомнить, как в первых песнях «Ада» Данте ставит перед читателями всех времен важнейшие вопросы, сопровождающие каждого, кто совершает истинный человеческий путь.
В качестве заключения хочу процитировать папу Бенедикта XVI, который во время одной из своих аудиенций 28 октября 2009 года завершил небольшую лекцию, посвященную отношениям между богословием и философией в Средневековье, следующими словами: «Слуга Божий Иоанн Павел II во вступлении к энциклике „Fides et Ratio“ пишет: „Вера и разум суть два крыла, возносящие человеческую душу к созерцанию Истины“. Вера открыта усилию понимания со стороны разума, разум, в свою очередь, признает, что вера не умерщвляет его, но подталкивает к самым высоким горизонтам. <…> Вера и разум в диалоге радостно трепещут, когда оба они воодушевлены поиском личного соединения с Богом. <…> Истина ищется со смирением, принимается с восхищением и благодарностью: одним словом, познание возрастает только тогда, когда любит Истину. Любовь становится умом, а богословие — исконной мудростью сердца, направляющей и поддерживающей веру и жизнь верующих. Помолимся же, чтобы путь познания и глубокого понимания Таинств Бога был всегда освещен Божественной любовью».
Песнь V. «Любовь, любить велящая любимым»
Это известнейшая «Песнь Паоло и Франчески»: здесь поднимается один из трех основополагающих жизненных вопросов. Исходя из биографии Данте, можно было бы сказать, что речь идет о главном в жизни вопросе — о любви, то есть о судьбе, о правильных отношениях с реальностью. Проще говоря, мы увидим, что говорит Данте об истинной любви. Можно ли любить так, как желает сердце, как каждый из нас всегда мечтал и мечтает, можно ли любить по-настоящему, можно ли любить всегда? Мне кажется, что в мире, где царит безудержный цинизм и разочарование (именно в том, что касается любви), это имеет первостепенное значение.
Однако для того, чтобы правильно подойти к разговору о Паоло и Франческе (то есть о любви), необходимо вспомнить историю любви Данте. Он встретил девочку Беатриче, когда ему было девять лет, и эта встреча становится определяющей для всей его жизни; он вновь встречается с ней уже восемнадцатилетним, и вторая встреча была для Данте таким потрясением, что впоследствии он признает: любовь к Беатриче сделала его жизнь иной и породила его «Новую жизнь». Здесь мы должны включить воображение, потому что современная культура бесконечно далека от такого представления о любви, какое могло быть у Данте. Действительно, описывая встречу Данте и Беатриче, мы использовали слово «чудо». Происходит чудо: для Данте начинается совершенно новая жизнь.
Почему? Когда Данте столкнулся с Беатриче, у него возникло предположение (в положительном смысле), что эта девушка, возможно, является воплощением (мне кажется, я нашел точное слово, чтобы объяснить, о чем речь). Воплощение: то есть физическое, реальное присутствие, жизненная Тайна, к которой Данте стремится всеми силами, всем своим разумом, всеми чувствами; Тайна, ради которой человек сотворен и без которой не в состоянии понять смысл вещей; Тайна, которая делает желанными истину, красоту, благо и счастье. Данте встречает Беатриче, и буквально потрясен своим прозрением: эта девушка может быть реальным присутствием того, чего я всегда желал, она может быть высшей целью моего желания.
Почему Паоло и Франческа, испытывавшие самое настоящее чувство, самую великую и самую невероятную любовь, когда-либо запечатленную литературой, вызывающую слезы и тронувшую Данте, почему они попали в ад?
Этот вопрос так мучает Данте, что он буквально теряет сознание от жалости, которую испытал, глядя на этих несчастных. Чтобы ответить на него, мы должны уподобиться Данте и постараться представить, чем была для него женщина.
Чудо. Что-то настолько великое, что одновременно исполняет и превосходит всякое ожидание. Чудо: если возможно, чтобы счастье, бесконечная красота, для которой создан каждый из нас, воплотилась и стала спутником жизни, то это может быть только чудом; поэтому я использую слово воплощение.
[81] У Данте: «fannomi onore, e di ciò fanno bene…» (Ад, песнь VI. Ст. 91–93).
[82] «Мне думается, Сократ, — как, впрочем, может быть, и тебе самому, — что приобрести точное знание о подобных вещах в этой жизни либо невозможно, либо до крайности трудно, но в то же время было бы позорным малодушием не испытать и не проверить всеми способами существующие на этот счет взгляды и отступиться, пока возможности для исследования не исчерпаны до конца. Значит, нужно достигнуть одного из двух: узнать Истину от других или отыскать ее самому либо же, если ни первое, ни второе невозможно, принять самое лучшее и самое надежное из человеческих учений и на нем, точно на плоту, попытаться переплыть через жизнь, если уже не удастся переправиться на более устойчивом и надежном судне — на каком-нибудь божественном учении» (Платон. Федон / Пер. С. П. Маркиша // Платон. Собр. соч. в 4 т. Т 2. М.: Мысль, 1993. С. 7).
[83] Данте. Алигьери. Божественная комедия. Рай, песнь XXIV. Ст. 64.
[84] Данте Алигьери. Божественная комедия. Чистилище, песнь XXX. Ст. 132.
[85] У Данте: Nel tempo de li dei falsi e bugiardi (Рай, песнь I. Ст. 72); в переводе М. Лозинского: «когда еще кумиры чтил народ». — Прим. перев.