— Валяй картечью!
— Пли!
И кто знает, чем бы завершился этот бой, если бы немцы вдруг не заметили на противоположном склоне холма непонятно как отвязавшуюся Флорику и не пустились за ней…
Старик беспомощно сидит на пороге.
Одна снежинка, другая, потом сразу несколько опустились на запрокинутое лицо старика, словно желая утешить его, сказать ему ласковое слово, но, видать, неуютно показалось им в его морщинах, и они сорвались, полетели дальше искать себе уголок для зимовки, вспорхнули и затерялись в голой лощине перед домом.
Только разве это дом?
Забора нет, ворот нет, сарая нет, полкрыши снесено, дымоход разбит.
— Теперь им осталось сжечь нас — и все… — безжизненным голосом говорит Мария.
— Проклятая жизнь… — вздыхает совсем уж состарившийся старик. — Я думал, хоть Флорика спасет нас… Как она отвязалась, ума не приложу.
— Ничего нас уже не спасет… Господи! Хоть бы они бросили бомбу — и конец всем мученьям!
— Грех так говорить, — машинально упрекает ее старик и тут же: — Как я забыл! Ах, старый дурак!
— Что вы такое забыли, папа?
— Ты помнишь тот день, когда русский истребитель гнал фрица?
— Помню.
— А помнишь, фриц бросил что-то блестящее?
— Да-да… на горе упало, за речкой.
— А не бомба ли это?
— Взорвалась бы.
— Ха, глупая баба… есть бомбы, которые не взрываются.
— Ну и что?
— Надо притащить ее и взорвать во дворе.
— Вы с ума сошли!
— Пускай. Я тоже взлечу на воздух, но и Гитлер не уцелеет. Или я, или он… Прямо здесь, в доме заложим. Фрицы подлетят, а мы их — ба-бах!
Старик и Мария спускаются к речке, переходят ее, с трудом карабкаются вверх по холму, по камням, через кусты. Старик часто останавливается перевести дух: силы у него уже не те.
А вот и цель похода: в красноватых бурьянах белеет что-то большое и круглое.
Старик осторожно приближается.
— Что это? — спрашивает Мария, не подходя.
— Цистерна.
— Что?
— Бочка с бензином, неужели не понятно? Но это еще лучше. Иди помоги…