Холмс вытащил из футляра скрипку и довольно сносно исполнил этюд Паганини.
— Что-то складывается, Ватсон, — прошептал он, — что-то складывается.
Я ушел в спальню. За окном в чистом темно-синем небе сияла луна. На ее фоне дважды взмахнула крыльями черная птица — и я провалился в сон. И вдруг вывалился обратно.
Ночь стояла тихая и нежная, дверь же моя тряслась.
— Не спится, Холмс? — спросил я, подойдя к двери и натягивая брюки. — Нужен доктор?
— Доктор, — угрюмо отвечал мой друг, — уже не нужен.
— Кто из двух?
— Начинайте с левой ноги, Ватсон. А насчет покойника — загляните в карман пижамы.
Я засунул туда руку, нащупал клочок бумаги и при свете луны прочитал: «ДЖОЙС».
— Ну, Холмс, это все-таки дешевый эффект. Убили бы Вордуорта, вы бы таким образом «угадали», кто остался в живых.
— Переверните листок.
Я перевернул и на обороте прочитал в свете все той же луны:
НЕ ВАЛЯЙТЕ ДУРАКА, ВАТСОН. УБИТ ДЖОЙС. ЯКОБЫ МОЛНИЕЙ.
Я задумался.
— Как брюки?
— Я уже завязываю галстук, Холмс.
— Этим вашим дурацким альпийским узлом… Ладно, ладно, дружище. Открывайте — и поедем.
В особняке Джойса во всех окнах горело электричество. Внутри я увидел знакомые лица: Биррел, белый как смерть или вчерашний Вордуорт; хмурый и заспанный Лестрейд; жизнерадостный профессор-электронщик.
— Где труп? — мрачно спросил Холмс.
Нас провели к телу. На левой стороне груди обгорел пижамный халат; ужасный ожог обезобразил кожу банкира. Неправдоподобно белело ребро.
— Что скажете, Ватсон? — сквозь зубы спросил Холмс.
— Сильнейший ожог.
— Это я и сам вижу. Чем?
— Медленно — чем угодно. Но если мгновенно…
— Ну!
— Шаровая молния, — сказал я, вздохнув. Подошедший профессор радостно хохотнул.
Холмс прошел в угол комнаты и взял бильярдный кий.
— Биррел! Этот кий был очень дорог покойнику?
— Покойник, — ответил подошедший начальник охраны, — никаких предметов не ценил выше их нарицательной стоимости.
Холмс кивнул, сломал кий в двух местах и вышел в другую комнату. Кто-то аккуратно взял меня под локоть. Я оглянулся — Лестрейд.