Уплотнение границ. К истокам советской политики. 1920–1940-е: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Источник: РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Л. 1–4, 38–40.

Показатели за 1934 год превзошли ожидания. В одной РСФСР было создано 28 колхозов (в том числе 3 в Карелии и 10 на побережье Азовского и Черного морей), где поселилось 1400 семей, тогда как еще 2750 семей переехало в уже существующие колхозы[523]. С 1932 году над каждым колхозом брала шефство воинская часть, которая отбирала среди солдат кандидатов на переселение[524]. Этот метод отбора работал лучше, чем предыдущий. Так, в октябре 1933 года 46-я артиллерийская дивизия отобрала 25 человек для отправки в 3 передовых колхоза, расположенных в Краснополье и Коростенском районе УССР. Среди кандидатов было 10 членов партии и 9 комсомольцев, что обеспечило совершенно невиданную в пограничных районах Украины долю коммунистов – 76 %. Благодаря новым переселенцам доля красноармейцев с семьями в этих колхозах должна была достичь 50 %. Половина солдат уже имели семьи, остальные нашли себе жен в колхозе[525]. Несмотря на все предосторожности и многочисленные льготы, полностью покончить с дезертирством не удалось, и некоторые переселенцы по-прежнему выражали недовольство разрывом между обещаниями и реальностью. Так, красноармеец Леоненко, член партии, из крестьян-бедняков, переехавший без семьи, заявлял: «Я нанес большую ошибку, что сюда приехал. Мне так разукрасили этот колхоз, что я полагал, что здесь хорошо, а оно совсем не так. Это я себя на всю жизнь связал. Если бы все сдать и уехать…»[526]. И все же случаи бегства стали более редкими.

В 1933–1934 годах движение красноармейских колхозов переживало явный подъем. Создание образцовых с экономической и идеологической точек зрения сельскохозяйственных предприятий было тогда в моде. Газеты восторженно писали о героях соцсоревнования, многочисленные доски почета восхваляли передовиков производства. В январе 1933 года на пленуме ЦК ВКП(б) Сталин дал старт движению колхозников-ударников, одним из прообразов которого были красноармейские колхозы. Вписываясь в долгую традицию колонизации имперских окраин, они не ограничивались восточными рубежами. Проект красноармейских колхозов был частью общесоветской логики модернизации, защиты территории и обеспечения безопасности на границах.

Роль границы как витрины в значительной мере способствовала сохранению в приграничных районах, несмотря на высылки и депортации, атмосферы открытых по отношению к внешнему миру рубежей. Это не могло не стать проблемой для тех, кто отвечал за политическую безопасность территории. Перемещения контрабандистов и посредников, неумышленные пересечения границы – все это и в начале 1930-х годов являлось повседневной рутиной пограничников. Заметным явлением было также бегство за границу. Согласно данным польской пограничной полиции, за один год с ноября 1924 по октябрь 1925 года в Польшу бежало 4323 человека. Особенного размаха бегство достигло в 1930–1933 годах, в частности на украинской и казахской границах. В УССР сотни приграничных деревень прекратили существование в связи с уходом жителей за границу[527]. Иногда коллективное бегство крестьян принимало форму религиозных процессий, путь которым на границе с Польшей преграждали советские пограничники[528]. В Казахстане во время коллективизации наблюдалось массовое бегство кочевников: в 1930 году границу с Китаем перешло или пыталось перейти 10 636 человек, а в 1931-м – свыше 15 тысяч, что составляло около трети населения на некоторых участках границы[529].

По сравнению с этими цифрами количество иммигрантов может показаться крайне незначительным и потому, казалось бы, не заслуживающим внимания. Моей целью, однако, является показать все разнообразие ожиданий и надежд, которые были связаны в те годы с советскими рубежами. Для многих жизнь в СССР была трагедией, но для кого-то – особенно за границей – она могла олицетворять надежду на лучшее будущее.

Как это продемонстрировал Юрий Фельштинский в своем новаторском для своего времени исследовании, советская политика в области въездных виз была чрезвычайно жесткой, особенно после 1927 года[530]. Как и другие европейские страны, Москва вначале отдавала предпочтение трудовой иммиграции по контракту. С этой целью в годы НЭПа была создана постоянная комиссия при Совете труда и обороны. В 1922–1925 годах она получила 420 тысяч заявок от потенциальных иммигрантов, из которых было удовлетворено, судя по всему, только 11 тысяч. По сравнению с западными странами эта иммиграционная политика кажется чрезвычайно ограниченной. В разгар первой пятилетки, в 1932 году, в СССР насчитывалось 40 тысяч иностранных рабочих, техников, инженеров с семьями[531]. Помимо этого, советское правительство время от времени прибегало к выборочной амнистии, что позволяло вернуться на родину кому-то из тех 2 млн беженцев, что покинули страну в годы революции и Гражданской войны. Первая амнистия для солдат, сражавшихся в белых армиях, была объявлена 3 ноября 1921 года. В странах, где существовала большая русская диаспора, в частности в Австрии, Германии и Чехословакии, были созданы комитеты по проведению амнистии.

После прохождения фильтрации в одном из специальных лагерей репатрианты получали право поселиться на территории СССР на расстоянии не менее 100 верст от границы[532]. После 1921 года в СССР вернулось 200 тысяч участников Белого движения. В дальнейшем функция сбора заявлений и показаний у кандидатов на возвращение была возложена на советские консульские службы совместно с иностранным отделом ОГПУ[533]. 2 ноября 1927 года в честь 10-й годовщины революции была объявлена амнистия за незаконный переход границы в отношении лиц, покинувших Россию после 1921 года, при условии что они являлись рабочими, не были ранее судимы и совершили это правонарушение один раз[534]. Более того, советские законы гарантировали «право убежища всем иностранцам, подвергающимся преследованиям за политическую деятельность или за религиозные убеждения» (Конституция РСФСР, 1925). В отсутствие доступа к архивам МИДа трудно судить о результатах этой политики. Не исключено, что антикоммунизм европейских политических режимов и становление диктатур в Восточной Европе могли способствовать превращению убежища на территории СССР в один из вариантов решения для коммунистов и представителей этнических меньшинств, подвергающихся преследованиям.

Как бы то ни было, иностранцы и политические беженцы с оформленными по всем правилам документами, которые прибывали в Сестрорецк, Бигосово, Себеж, Негорелое и Шепетовку поездом или морем в Ленинград, Одессу, Батуми или даже Баку, составляли ничтожную часть среди иммигрантов и беженцев, попадавших на советскую территорию. Дело в том, что наравне с процедурами оформления на расстоянии права на въезд или возвращение в СССР существовала гораздо более распространенная практика иммиграции, при которой действие предшествовало получению документов.

В первые месяцы 1921 года в порты Риги, Либавы (Лиепаи) и Петрограда прибыли тысячи выходцев из России, когда-то отправившихся за рубеж в поисках лучшей доли, а также иностранных рабочих, привлеченных успехами революции. Можно выделить несколько особенно заметных в 1920-е годы категорий иммигрантов. Так, из Финляндии, США и Канады прибыло около 20 тысяч финнов, которые ранее являлись подданными Российской империи, а теперь стремились принять участие в строительстве Советской Карелии[535]. В Армении поселилось около 300 тысяч армянских беженцев из Турции. В числе тех, кто въехал в СССР, были корейцы, евреи, украинцы из Галиции. Следует подчеркнуть, что независимо от политических убеждений и этнического фактора идея поехать работать в Советский Союз была отнюдь не чужда жителям соседних стран.

Сильнее всего это проявлялось на восточных и южных границах, где жители соседних государств отправлялись пытать счастье в ближайшую советскую республику. Подобно царской России, СССР воспринимался в качестве важного регионального рынка труда и полюса модернизации. На Дальнем Востоке наблюдалась настоящая сезонная миграция торговцев и рабочих из Китая. Особенно напряженным для пограничников был зимний сезон, когда замерзали пограничные реки и соответственно вырастало число нарушителей. Так, с января по май 1928 года на льду Амура и Уссури было задержано 15 179 человек[536]. Миграции принимали такие масштабы, что Наркоминдел выразил озабоченность тем, что вызванное ими изменение состава населения может стать предлогом для оспаривания границ. В связи с этим он предложил регулировать японскую иммиграцию и положить конец массовому въезду корейцев, чья численность на Дальнем Востоке выросла с 54 тысяч до 168 тысяч за период с 1917 по 1926 год[537]. В ответ Политбюро постановило расселять русских, японских и корейских колонистов в шахматном порядке, чередуя одних с другими[538]. Определенную роль играла и политика советского Пьемонта. Так, предоставляя прибывающим в СССР афганцам землю и национально-территориальный статус, Москва рассчитывала способствовать возникновению «позитивных советских настроений», которые «привлекут ‹…› классово-дружественные элементы из иностранных пограничных районов»[539]. Вопрос убежища и незаконной миграции остается чрезвычайно плохо изученным, в то время как большинство жителей приграничных областей, не имевших советского гражданства, именно этим путем попали туда до или после революции. Здесь я ограничусь тем, что затрону вопрос иммиграции из прилегающих к западным границам СССР районов.

Разумеется, на западе речь шла о гораздо менее масштабном явлении, чем в Средней Азии и на Дальнем Востоке. Тем не менее бывшее имперское пространство сохраняло определенный смысл с точки зрения семейных связей и работы и для граждан Польши, Финляндии, прибалтийских государств.

Согласно данным советских пограничников, в июле – декабре 1926 года при попытке пересечь извне европейские границы СССР было задержано 8487 человек. Большинство из них объясняли свой шаг «безработицей в своей стране и желанием найти заработок в СССР»[540]. Польская пограничная полиция, со своей стороны, в 1925 году зафиксировала постоянный рост числа лиц, бежавших в СССР; правда, их было в три раза меньше, чем тех, кто пересекал границу в противоположном направлении[541]. Не все беженцы добровольно отправились в Советский Союз. Обе стороны широко прибегали к практике выдворения. Так, шахтер Войцек Андреевский (39 лет, член партии большевиков с 1906 года) был вместе с женой Жозефой (41 год) и 17-летней дочерью Софьей «переброшен через границу» в районе Минска. 18 марта 1924 года его задержали советские пограничники и передали в Минск в Особый отдел ОГПУ. После недельного разбирательства этот закаленный в боях большевик, работавший в 1918–1919 годах в Германии, а затем в Польше, был выпущен, и Центральное бюро КП(б) БССР взяло на себя заботы о его размещении в Минске[542].

Тем не менее большинство тех, кто пересекал границу, делали это добровольно. Чаще всего, если их не задержали пограничники, они сами являлись в советские органы власти, чтобы попросить разрешения остаться в СССР.

С момента введения Уголовного кодекса 1922 года незаконный переход границы являлся наказуемым действием. Статья 84 УК РСФСР (1926) и аналогичные статьи кодексов других республик предусматривали в качестве наказания штраф в размере до 500 рублей или принудительные работы сроком до 1 года. Однако это не распространялось на иностранцев, пересекавших границу без визы и заявлявших о себе как о беженцах. О каких беженцах шла речь: политических или экономических? С уверенностью можно сказать уже то, что членство в Коммунистической партии и рабочее происхождение были важными аргументами.

Так, 20-летний гражданин Польши Корн, член Еврейской секции польской подпольной компартии г. Новы-Двур (Варшавское воеводство), бежал от преследований польской полиции, которая арестовала к тому моменту семерых его товарищей. Руководитель его секции решил эмигрировать в Германию, тогда как Корн выбрал Советский Союз, где в Москве жил один из его братьев. Он добрался на поезде до Столбцов, а оттуда пешком дошел до Рубежевичей, где заплатил 30 тысяч марок одному крестьянину, чтобы тот помог ему перейти границу. Попав на советскую территорию, он из Койданова (Дзержинск) отправился в Минск, где явился в Управление городского коменданта, чтобы зарегистрироваться в качестве политического беженца. 25 октября 1922 года он был задержан и допрошен в погранособотделении № 3, где и сообщил все указанные выше данные. Из особого отделения его отправили в Центральное бюро КП БССР для дальнейшей проверки. О ее результатах в деле информации нет[543].

Помимо убежденных коммунистов, эмиграция в СССР была мечтой молодежи приграничных деревень, в частности в районах проживания национальных меньшинств. Тяга к приключениям, стремление вкусить запретный плод и вырваться из-под власти деревенских традиций добавлялись к впечатлению, что на родине у них нет будущего. На решение отправиться в путь могло также повлиять наличие родственников в СССР. Остальное было делом пропаганды, которая велась с территории советских приграничных районов. Неудивительно, что на допросах задержанные советскими пограничниками мигранты часто называли в качестве причины, толкнувшей их на незаконный переход границы, поиск лучшей жизни.

Возьмем в качестве примера русские общины, жившие на эстонском берегу Пейпус-озера (Чудско-Псковского озера). Местная коммунистическая газета охотно писала об отъездах в СССР. Так, в 1925 году она опубликовала полное лиризма письмо «жителя Калласте»: «Все помыслы, все мечты каждого рыбака устремлены к стране пролетариев – Советской России. Темной ночью, посадив в лодку женщин и детей, несколько рыбацких семей направляются к противоположному берегу озера, где их радушно встречают и поддерживают объединения рыбаков. Там начинается для них новая жизнь, заставляя забыть о бедах и трудностях архаичных времен»[544]. Оценить эффект от такого рода пропаганды и узнать реальные причины отъезда всегда трудно. Как бы то ни было, в 1921–1931 годах 4 % жителей Калласте (60 человек) уехали в Россию, что совсем не мало для такого закрытого и консервативного общества, как община староверов. В общей сложности в 1920-е годы из прибрежных деревень уехало от 200 до 300 молодых людей.

Коммунистический мираж неплохо работал и в случае белорусской молодежи Польши. Сошлемся на воспоминания человека, бывшего в те годы подростком:

Пропаганда строительства социализма в одной стране, рассказы о полной ликвидации безработицы благодаря первому пятилетнему плану, блистательная фраза секретаря Исполкома Коминтерна Д. З. Мануильского о том, что «кризис ползет по всей полосе Восточной Европы, но останавливается, как у заколдованной черты, у границ СССР», – все это, бесконечно повторяемое в радиопередачах, местной коммунистической печати и речах агитаторов, производило большое впечатление в момент, когда экономика восточноевропейских стран переживала трудные времена[546].

В 1929–1933 годах, и особенно в 1931 году, задержание лиц, пытающихся в поисках работы нелегально проникнуть на советскую территорию, было для пограничников повседневной рутиной. За первое полугодие 1931 года в Белоруссии пограничники задержали 1405 человек, относящихся к одной из трех категорий: «кулаки», бегущие за границу; советские и польские дезертиры; «перебежчики», пытающиеся проникнуть в СССР. Из 171 «кулака» 111 было задержано на границе при попытке бегства, а 8 – при попытке вернуться[547]. Среди дезертиров было 17 польских солдат и 1 пограничник, бежавшие в СССР; в противоположную сторону пытался бежать 1 советский пограничник. Но наиболее значительным было число «перебежчиков»: 1268 человек[548]. Большинство тех, кто просил убежища в СССР, объясняли это экономическими трудностями и плохими условиями жизни в Польше. Такой же была ситуация и на границе с Финляндией. Финноязычное радио, вещавшее из Ленинграда и Петрозаводска, оказывало большое влияние на безработных жителей приграничных районов Финляндии. В 1932 году в СССР пыталось попасть 7200 финских мигрантов[549].

Какой прием был им уготован? Чтобы нарисовать по каждому участку границы и за все десятилетие точную картину того, сколько перебежчиков получили разрешение остаться в СССР, были высланы на родину или депортированы, следовало бы провести огромную работу в местных архивах. Заметим при этом, что следственные дела зачастую по-прежнему недоступны для исследователей, как, например, в Минске, где они были в 1956 году переданы в КГБ. Поэтому здесь мне придется ограничиться несколькими отдельными случаями. Проблема нелегальных иммигрантов существовала по обе стороны границы.

Выдворение практиковалось и здесь и там. Повсюду власти пытались воспрепятствовать притоку неимущего и порой сомнительного с политической точки зрения населения. Как вспоминает Петр Кондратьев, служивший на белорусско-польской границе,

Информация из доступных архивных дел подтверждает описываемую Кондратьевым процедуру. Все лица, пересекшие границу, задерживались и подвергались допросу в целях выяснения их биографии и причин, толкнувших их на этот шаг. На протяжении всей проверки они содержались под стражей, что, кстати, создавало организационные трудности, поскольку ни один бюджет не предусматривал средств на их содержание на погранзаставе или в ближайшей комендатуре. Проверкой занимался особый отдел ОГПУ при содействии Центрального бюро КП БССР. Их действия свидетельствовали о стремлении отобрать тех, кого можно было оставить в Стране Советов. Так, 12 ноября 1922 года границу в районе Рубежевичей перешли трое рабочих-кожевенников из Гродненского повета: 17-летний комсомолец Теркель и беспартийные Матулевич (18 лет) и Эпштейн (24 года). Они пришли в милицию Койданова и попросили разрешения остаться в СССР. После проверки, проведенной особым отделом № 3, они были отправлены служить в одну из воинских частей Белоруссии[551].

Несмотря на все препятствия и многочисленные случаи выдворения, поток перебежчиков не иссякал и в последующие годы. С 1926–1928 годов, однако, наблюдается увеличение сроков содержания под стражей, рост числа арестов и судебных приговоров. Усиление бдительности коснулось и репатриаций по амнистии. В начале июля 1926 года ОГПУ потребовало свести к минимуму число перебежчиков. На финской границе чинились препятствия возвращению бывших повстанцев и эмигрантов из числа карелов и ижорской народности, которые систематически подвергались аресту[552]. Из 213 русских, бежавших из Латвии и арестованных за незаконный переход границы до 1930 года, 46 % (97 человек) сделали это в 1926 году[553].

Как уже отмечалось, начиная с 1925 года незаконный переход границы стал чаще сопровождаться обвинением в шпионаже[554]. Рассмотрением этих дел занимался военный трибунал. Так, 2 октября 1927 года в 8,5 км от границы крестьянами были задержаны два 23-летних латыша. Речь шла о Яне Петерсоне, сержанте латвийской авиации, который, согласно материалам следственного дела, дезертировал из армии и перешел границу, намереваясь отправиться жить к сестре на Кубань по документам скончавшегося там брата Владимира. Альфред Киллер, ранее служивший кассиром в сбербанке, был безработным и надеялся найти работу в СССР. Однако в распоряжении Особого отдела ОГПУ имелись сведения, которые заставляли подозревать обоих в шпионаже на латвийские спецслужбы. По утверждению двух свидетелей, Киллер получил задание собрать секретные сведения о воинских частях, расквартированных в Белоруссии. В ходе следствия, растянувшегося более чем на год, он якобы дал признательные показания. 4 декабря 1928 года дело было передано на рассмотрение Военной коллегии Верховного суда с обвинением по статье 84 (незаконный переход границы) и 58-6 (шпионаж). Петерсон и Киллер признали себя виновными в переходе границы, но отрицали шпионаж. Председатель Военной коллегии В. Ульрих зачитал подписанное Киллером признание: «Я по заданию Латвийской политохраны перебрался в СССР в целях собирания секретных сведений военного характера». За этим следовал список имен сотрудников латвийских спецслужб с указанием занимаемых ими должностей. «Что же Вы хотите убедить нас в том, что все эти сведения узнали из случайных разговоров», – настаивал Ульрих. Киллер на это отвечал: «Все эти показания я дал потому, что, просидев несколько месяцев под стражей, я хотел ускорить дело, а следователь мне все время говорил – сознайтесь и будете у нас работать. Никаких шпионских заданий у меня не было, в охранке я не служил, а хотел перебраться в СССР на жительство». В конце концов Военная коллегия приговорила Петерсона по статье 84 к одному году принудительных работ, а Киллера по статье 58-6 – к пяти годам лишения свободы, конфискации имущества и трем годам поражения в правах[555].

Таким образом, уже в 1925–1926 годах приехать в СССР в поисках работы было отнюдь не безопасным. Приговор к году принудительных работ был очень частым явлением, тогда как обвинение в шпионаже еще не носило того систематического характера, как в середине 1930-х годов. Одновременно растягивалась процедура выдворения за границу. В июле 1930 года трое эстонских рыбаков, случайно оказавшихся в советской части Пейпус-озера, были высланы на родину после 20 дней содержания под стражей и допросов, тогда как двое русских жителей Латгалии, перешедшие границу 3 февраля 1932 года, провели в тюрьме два месяца, а Мартын Плешаков и его трое товарищей из Калласте, в октябре 1933 года на лодке отправившиеся в Россию в поисках пропавшего там брата, – еще больше[556].

Можно было бы удивляться этим попыткам пробраться в СССР. Ведь благодаря контрабандистам, различным посредникам и крестьянам, бежавшим от коллективизации, было доступно немало информации – по крайней мере до 1932 года. Но слухи о репрессиях, прежде всего в Украинской ССР, касались только одного участка границы. В других районах, в местечках, среди бедноты и среди находившихся под влиянием коммунистической идеологии слоев слова бегущих от раскулачивания зажиточных крестьян слушать никто не хотел. Ведь это были классовые враги или даже хуже – погромщики. В этих кругах скорее могли прислушаться к информации об условиях жизни и труда в СССР от тех, кто пытался иммигрировать туда и был выдворен. Но они не успели попробовать советской жизни и сами были готовы еще раз попытать свой шанс, что, кстати, нередко удавалось – со второй или даже третьей попытки[557]. Кроме того, в этой среде могло быть услышано мнение жителей советских пограничных районов, поддерживавших связи с родственниками по другую сторону рубежа. Но часть местных жителей тщательно отбирались и контролировались в целях их использования для пропаганды советской действительности, а другие, гораздо более многочисленные, подвергались переселению – чаще всего принудительному – в удаленные от границы районы. Их слово услышать никто не мог.

Попробуем на примере уже упоминавшихся 1268 мигрантов, пересекших белорусскую границу в первом полугодии 1931 года, рассмотреть советскую политику в отношении нелегальной миграции (табл. 6).

Большинство перебежчиков были осуждены за незаконный переход границы, что позволяло отправить их работать в отдаленные районы СССР, запретив покидать новое место житель ства в течение как минимум одного года. В данном случае можно говорить о своего рода иммиграции-депортации, осуществляемой в условиях первой пятилетки, когда могла пригодиться любая пара рабочих рук. Что касается доли тех, кому было разрешено обосноваться в Белоруссии, то она была крайне незначительной. Таких мигрантов было около ста, и все они были отправлены работать в максимально удаленные от границы города. Часть из них распределили по трем текстильным фабрикам Могилева, Гомеля и Бобруйска, 79 направили на цементный завод в Кричев, 6 – в совхоз ГПУ, а еще 5 взяли на работу в образовательные учреждения Минска. Им постарались обеспечить максимально хорошие условия жизни, в том числе продовольственные карточки льготной категории. Не меньшее внимание уделялось контролю за настроениями мигрантов. Вскоре возникли проблемы с теми, кто был отправлен работать на цементный завод. Все они говорили, что приехали в СССР в поисках лучшей доли, жаловались на плохие условия жизни и изъявляли желание вернуться в Польшу. Ответственность за такие настроения была возложена на руководство завода и местные власти, которые не смогли обеспечить выдачу хотя бы 500 граммов хлеба в день и бросили иммигрантов на произвол судьбы. Трое из этой группы будут арестованы при попытке вернуться в Польшу.

Tаблица 6. Судьба нелегальных иммигрантов, БССР (январь – июнь 1931 года)

[523] ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 258. Л. 8, 18.

[524] Предложение ПУ РККА, 31 нояб. 1931 г. // РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 76. Л. 388.

[525] РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 465. Л. 14–16.

[526] Там же. Д. 478. Л. 10. См. другие проявления разочарования и возмущения со стороны переселенцев: Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 274–276.

[527] Graziosi А. Collectivisation, révoltes paysannes.

[528] Ibid. Р. 464. См. также: Snyder Т. Covert Polish missions across the Soviet Ukrainian border, 1928–1933 // Confini. Costruzioni, attraversamenti, rappresentazioni / Ed. S. Salvatici. Soveria Mannelli, Rubbettino, 2005. Р. 64.

[529] Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 209.

[530] Фельштинский Ю. К истории нашей закрытости. Законодательные основы советской иммиграционной политики. М.: Терра, 1991.

[531] Журавлев С. «Маленькие люди» и «большая история». Иностранцы Московского Электрозавода в советском обществе 1920–1930-х гг. M.: РОССПЭН, 2000. С. 25–31.

[532] Lohr Е. Russian Citizenship: From Empire to Soviet Union. Cambridge: Harvard University Press, 2012 (см. рус. пер.: Лор Э. Российское гражданство).

[533] Комиссия по делам частной амнистии (КЧА) дала положительный ответ по 443 делам из 722 рассмотренных до 1927 г. // ГАРФ. Ф. 3316. Оп. 64. Д. 658. Л. 3–5.

[534] ГАРФ. Ф. 3316. Оп. 64. Д. 658. Л. 18–23.

[535] Matley I. The dispersal of the Ingrian Finns // Slavic Review. 1979. Vol. 38. № 1. Р. 1–16.

[536] Пограничные войска СССР, 1918–1928. Сборник документов и материалов / Отв. ред. A. И. Чугунов и др. M.: Наука, 1973. С. 865. Отметим сразу, что для статистики всех пограничных служб характерна достаточно высокая точность данных о незаконных въездах и значительное занижение числа нелегальных выездов за границу.

[537] Mартин Т. Империя «положительной деятельности». С. 431.

[538] Протокол № 18 Политбюро, 1 апр. 1926 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 3. Л. 36–46 (цит. по: ВКП(б), Коминтерн и Япония, 1917–1941 / Отв. ред. Г. Адибеков, K. Вада. M.: РОССПЭН, 2001. С. 33).

[539] РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 2205. Л. 33–34 (цит. по: Mартин Т. Империя «положительной деятельности». С. 431).

[540] Телеграмма ОГПУ, 10 февр. 1927 г. (цит. по: Пограничные войска СССР. С. 238).

[541] Korpus Ochrony Pogranicza, w pierwszą rocznicę objęcia służby na wschodniej granicy Rzeczypospolitej: 1924–1925 (s. d. Falkiewicz Stanislaw), Varsovie, Ministerstwa Spraw Wojskowych, 1925. С. 8–9. Эл. доступ: www.polona.pl/item/648711/.

[542] Протокол задержания, составленный начальником погранзаставы № 2 1-го сектора, 13-го полка; протоколы следствия, анкеты, справки // НАРБ. Ф. 4п. Оп. 1. Д. 1946. Л. 5–24.

[543] НАРБ. Ф. 4п. Оп. 1. Д. 1003. Л. 18–21.

[544] Edasi (Вперед). 25.11.1925 (цит. по: Leclère Y. L’appel de la Russie. Les Vieux Croyants des territoires baltes de la russification à la soviétisation 1863–1953. Thèse de doctorat d’histoire sous la dir. de Marie-Pierre Rey, Université Paris 1, 2006 (dactyl.). Vol. 2. P. 279–301). Цитата приводится в переводе с фр. – Примеч. пер.

[546] Правда. 1930. 3 янв.

[547] В это число входят «кулаки», в 1930 году бежавшие на участках границы № 14, 17.

[548] НАРБ. Ф. 4п. Оп. 1. Д. 2514. Л. 399–401.

[549] Невалайнен П. Исход. Финская эмиграция из России 1917–1939 гг. СПб.: Koлo, 2005.

[551] НАРБ. Ф. 4п. Оп. 1. Д. 1003. Л. 22–30.

[552] РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 364.

[553] Leclère Y. L’appel de la Russie. Р. 293.

[554] См. выше с. 195 и далее.

[555] ГАРФ. Ф. 9474. Оп. 42. Д. 94.

[556] Leclère Y. L’appel de la Russie. Р. 293.

[557] Невалайнен П. Исход. Финская эмиграция. С. 325.