№ 13
Из заключения военно-прокурорского надзора по делу об убийстве В. Кецховели:
По поводу убийства Кецховели показания спрошенных свидетелей разделяются на две группы, состоящие: одна из чинов караула, а другая – из политических арестантов.
По словам часового, рядового Дергилева, разводящего, ефрейтора Егорова, и караульного унтер-офицера Габуния, тотчас по вступлении на пост Дергилева в 9 часов утра, политические арестанты начали бесчинствовать: влезать на подоконники, просовывать головы сквозь решетки, переговариваться на туземных наречиях между собой и с людьми, находящимися на другом берегу, кричать, свистать и бросать камушки, известку и бумажки, причем, как показалось Дергилеву, заключенные целились этими предметами в него, хотя и не попадали; на увещания же Дергилева прекратить беспорядки арестанты отвечали: «Какое тебе дело. Ты ходи из угла в угол, дурак!» […]
Увещания последних двух лиц[380] также не имели никакого успеха, шум и крики продолжались, причем Габуния, как грузин, разобрал грузинские фразы, обращенные к людям, стоявшим на том берегу: «Что вы там сидите, отчего нам не помогаете, мы тут за вас мучаемся». Больше всех буянил и горячился арестант Кецховели, сказавший, между прочим, Габунии: «Балбес, спите вы все и не знаете, что на белом свете делается. Ступай отсюда, дурак!». Тогда Габуния громко приказал часовому стрелять в случае нового непослушания, но потихоньку сказал ему, чтобы он не стрелял, пока не будет на то распоряжения караульного начальника.
[Беспорядки происходили не только около этого поста, но и у камер уголовников, они кидали в Габуния арбузными корками, хлебом и «даже попали в него пустой водочной бутылкой». Караульный начальник поручик Строев приказал стрелять после троекратного предупреждения[381].]
Габуния громко передал Дергилеву приказание поручика Строева, на что арестанты ответили: «Не смейте стрелять, мы не собаки!» По уходе Габуния прежний шум возобновился, причем более всех выделялся тот же Кецховели, стоявший на своем подоконнике и потрясавший оконную решетку. На угрозу часового стрелять, если он не сойдет с подоконника, Кецховели ответил: «Не смеешь стрелять!» На вторичное предупреждение он выпятил грудь со словами: «Ну, стреляй в меня!» Тут кто-то из соседних арестантов добавил: «Не посмеет выстрелить, они тут всегда курками щелкают, а стрелять не смеют!» Часовой в третий раз предупредил Кецховели, на что тот снова ответил: «Не будешь, не смеешь», и не сошел с подоконника даже тогда, когда часовой прицелился в него. Тогда Дергилев выстрелил и убил его наповал […][382].
Что касается лиц второй группы, а именно арестантов, то они отрицают какие бы то ни было беспорядки: по словам их, все дело произошло оттого, что заключенные по своему обычаю, просунув головы сквозь решетки, вели между собой невинную беседу, а на требование часового сойти с подоконника, иначе он будет стрелять, вежливо доказывали ему, что нельзя убивать людей только за то, что они между собой разговаривают.
Из дела видно, что убитый Кецховели имел за собою довольно богатое и разнообразное революционное прошлое и принадлежал к числу наиболее деятельных и вредных кавказских бунтовщиков, он отличался буйным необузданным нравом и всегда был зачинщиком и устроителем всех тюремных беспорядков.
Из заключения военно-прокурорского надзора Кавказского военно-окружного суда, 7 октября 1903 г.
Новые данные об убийстве Ладо Кецховели /вводная статья Н. Бельчикова // Красный архив. 1938. № 6 (91). С. 272-273.
Глава 6. Джугашвили под следствием. Батумская и Кутаисская тюрьмы, 1902-1903 годы
В НОЧЬ на 6 апреля 1902 г. Иосиф Джугашвили был арестован и оказался в Батумской тюрьме. Ведший расследование жандармский ротмистр Г. Д. Джакели, вероятно, понимал, что в его руках оказался главный организатор мартовских беспорядков, но формально мог инкриминировать Джугашвили только участие в демонстрации 9 марта, где его видел и опознал полицейский пристав (см. док. 1). Джугашвили на допросе заявил, что приехал в Батум уже после беспорядков, и попытался, как и его сотоварищи в Тифлисе, организовать себе ложное алиби, но по неопытности потерпел неудачу. 8 апреля во время свидания арестантов с посетителями он бросил на тюремный двор две записки, адресованные Иллариону Дарахвелидзе. Одна начиналась с обращения «Илларион» и содержала просьбу известить живущего в Гори Иосифа (Сосо) Иремашвили (тогда еще не ставшего врагом) об аресте Иосифа Джугашвили и передать матери и другим родственникам, чтобы они показали, что Джугашвили в дни батумских беспорядков находился в Гори. Во второй записке Джугашвили советовал для продолжения партийной работы вызвать в Батум Г. Елисабедашвили (см. док. 1-3; гл. 4, док. 64).
Вероятно, записки он бросил во время прогулки. В тюрьмах Закавказья царили патриархальные нравы. По рассказу Г. Каладзе, Джугашвили передавал товарищам записки и тексты для листовок из Батумской тюрьмы именно бросая их на землю: проходя мимо Каладзе, проникшего в тюремный двор под видом возчика дров, он тихо произносил несколько слов или бросал на землю свернутый листок бумаги (см. гл. 4, док. 67). Вероятно, это происходило тогда, когда Джугашвили стал более опытным заключенным.
Но 8 апреля записки были подобраны тюремной охраной, приобщены к делу, почерк признан сходным с почерком Джугашвили, и вместо алиби записки послужили уликой против него (см. док. 1, 3). Ротмистр Джакели обратился в Тифлисское ГЖУ с просьбой допросить родственников Джугашвили о том, когда он выехал из Гори (см. док. 4).
Первичные материалы батумского расследования не сохранились, но краткие резюме, а главное – замечания о поведении подследственных находятся в донесениях жандармских офицеров в Петербург и прокурорских заключениях. Иосиф Джугашвили отказывался давать показания и полностью отрицал свою вину (см. док. 6, 7). В заключении товарища прокурора Тифлисской судебной палаты Е.Хлодовского по делу о Тифлисском кружке РСДРП, составленном в октябре 1902 г., сделано сжатое изложение того, что Джугашвили говорил на допросах: «Из Тифлиса, после юбилейных праздников, он сначала с Геворком Акоповым приехал в Баку, а затем в конце января 1902 года с ним же отправился в Батум, где сначала жил с Акоповым, а потом, после отъезда Акопова, перешел к Канделаки и у него в квартире и был задержан. Найденные в тюремном дворе две записки писаны не им. Ни к какому противоправительственному сообществу он не принадлежит и пропагандою революционных идей в гор. Батуме не занимался»[383]. Константин Канделаки показывал то же самое. Никакого Акопова в Батуме полиция не нашла.
Ротмистр Джакели провалил расследование о батумской демонстрации и деятельности местных социал-демократов. Его действия с самого начала вызвали раздражение в Департаменте полиции, где не одобрили уже то, как ротмистр действовал при аресте Джугашвили и Канделаки. На донесении генерал-майора Стопчанского от 22 апреля (см. гл. 4, док. 58) директор Департамента полиции С. Э. Зволянский 2 мая наложил резолюцию: «По моему мнению, все действия ротмистра Джакели едва ли оправдываются обстоятельствами, ибо если даже рабочие и собрались в небольшом числе в квартире 2 своих товар[ищей] для переговоров о заводских делах, то в таком собрании нет ничего преступного – а между тем начатые тревоги, подобные настоящей, производят волнение только, [так] что если нет других данных, то двух арестованных следует освободить. Прошу переговорить» [384]. Почти дословно эта резолюция была повторена 8 мая в ответе Стопчанскому за подписью Зволянского, гласившем, что «если относительно задержанных вами Иосифа Джугашвили и Константина Канделаки не имеется [точных] и определенных указаний на их преступную деятельность, то названные лица следует немедленно освободить из-под ареста, при наличестве же таких данных о них надлежит возбудить дознание»[385]. Помета на отпуске этого документа («Ввиду данных донесения № 712 не будет ли эта бумага излишня?») показывает, что донесение Стопчанского от 29 апреля за №712, где сообщалось, что рабочие прозвали Джугашвили «учителем», а Канделаки – «помощником учителя» (см. гл. 4, док. 62), несколько исправило впечатление.
Тогда же, 8 мая, за подписью Зволянского в Кутаис была отправлена телеграмма в ответ на ходатайство Стопчанского от 4 мая о продлении «до окончания переписки» срока ареста Джугашвили и Канделаки, истекавшего на следующий день. Телеграмма предписывала: «Возбудите дознание по 1035 статье. Продолжение ареста по охране представляется не основательным ввиду достаточных данных для формального дознания»[386]. Из Петербурга резонно указывали, что нет никакого смысла затягивать начальную стадию расследования («переписку»), если следствие уже располагает основаниями для перевода дела в следующую, более серьезную фазу «дознания». Интересно, почему сам ротмистр Джакели не догадался так поступить и что ему мешало, ведь спустя четыре дня, 12 мая, в постановлении о возбуждении дознания он смог заключить, что «Джугашвили и Канделаки были главными руководителями и учителями батумских рабочих в их рабочем революционном движении, сопровождавшемся разбрасыванием прокламаций с воззванием к бунту и к низвержению правительства» (см. док. 5). Оправдываясь перед петербургским начальством, Джакели ссылался на то, что в Тифлисе затянули с осуществлением нужных ему допросов, а также на мнение прокурора Кутаисского окружного суда и его товарища, которые оба «с большим вниманием» изучили материалы дела, «оба они находили правильным и нужным дальнейшее содержание под стражею и Канделаки, и Джугашвили» и не согласились изменить форму пресечения с ареста на особый надзор полиции[387].
Вероятно, ротмистр Джакели понимал шаткость доказательной базы дела. Подводя в октябре 1902 г. итоги тифлисскому дознанию о деятельности кружка РСДРП, товарищ прокурора Тифлисской судебной палаты Хлодовский объявил результаты батумского расследования неудовлетворительными, отметив, что относительно «преступной деятельности Джугашвили в гор. Батуме» найдены «некоторые указания» на причастность его к рабочему движению, но никаких «точных и определенных фактов по сему предмету дознанием не установлено», все базируется только на слухах и предположениях»[388].
Вполне возможно, что к мнению Хлодовского примешивались ведомственная ревность, а может быть, он сам был подвержен модным свободолюбивым взглядам. Тем не менее батумская администрация и полицейские власти крайне неудачно действовали во время беспорядков, а жандармы проявили полную неосведомленность. Агентуры среди революционно настроенных рабочих и местных социал-демократов у них, похоже, в то время вовсе не было, по крайней мере нигде не находится ссылок на полученные от нее сведения. Год спустя, летом 1903 г., петербургское начальство отчитало начальника Кутаисского ГЖУ генерала Стопчанского. Он, как и полагалось, регулярно докладывал в Петербург об обнаруженных в губернии листовках, причем появлялись они не столько в крупном промышленном Батуме, сколько в Кутаисе и других небольших городах. Препровождая в столицу эти листовки, Стопчанский столь же регулярно сообщал, что найти распространителей не представилось возможным. За весь 1903 г. кутаисские жандармы не поймали ни одного из них, ввиду чего Департамент полиции «имел честь просить» генерала Стопчанского «выяснить, откуда означенные прокламации доставляются, и если местного изготовления, то где именно и кем таковые воспроизводятся, а также принять меры к задержанию лиц, занимающихся распространением воззваний, и о последующем уведомить»[389]. Совершенно очевидно, что в небольших кавказских городах, где все друг друга знали, неспособность жандармов установить распространителей листовок могла объясняться либо полнейшей некомпетентностью, либо феноменальной ленью, либо же, наконец, коррумпированностью и погруженностью в сеть местных связей. Таким образом, не стоит удивляться тому, что дознание о мартовских беспорядках 1902 г. в Батуме закончилось полным провалом.
Неудивительно и то, что в Тифлисском и Кутаисском губернских жандармских управлениях летом и осенью 1902 г. происходили кадровые и организационные перестановки. В Тифлисе было организовано Розыскное (затем Охранное) отделение, которое возглавил бывший помощник начальника Тифлисского ГЖУ ротмистр В. Н. Лавров. Ротмистр Джакели перестал быть помощником начальника Кутаисского ГЖУ по Батуму, его сменил в этой должности подполковник С. П. Шабельский.
Шабельский принялся входить в курс дела. 22 июля он сообщил своему непосредственному начальнику генералу Стопчанскому, что получил из Тифлиса сведения о том, что «с осени прошлого 1901 года в гор. Батуме начала образовываться «социал-демократическая группа», в которую вошли интеллигентами фельдшер местной городской больницы Чичуа и служащий в городской управе какой-то «гуриец»; в качестве же представителей от рабочих – наборщик типографии Тодрия и Константин Канделаки». У Чичуа и Тодрии Шабельский устроил обыски, ничего преступного не нашел и допросил их по делу Джугашвили и Канделаки, личность же «гурийца» осталась невыясненной[390]. Чтобы получить эти довольно элементарные познания, Шабельскому понадобилось воспользоваться сведениями из Тифлиса, значит, в собственном управлении он не нашел и этого. Пройдет всего шесть лет, и в 1908 г. после ареста Иосифа Джугашвили на запрос о нем из Баку уже следующий начальник ГЖУ по Батумской области отзовется цитатой из донесения ротмистра Джакели, что Джугашвили «был главным руководителем и учителем батумских рабочих в их рабочем революционном движении», а также заявит, что опознать Джугашвили по фотографической карточке «ввиду давности времени, никто из чинов вверенного мне пункта и полиции не мог» (см. гл. 15, док. 61).
Бакинское дознание было формально окончено 31 июля 1902 г.[391] Затем дело поступило к прокурору, причем не в Кутаис, а в Тифлис, что, очевидно, мотивировалось грядущим объединением обоих дел. 23 августа было завершено также и дознание по Тифлисскому кружку. 20 сентября 1902 г. генерал Стопчанский известил Департамент полиции, что получен отзыв прокурора Тифлисской судебной палаты по делу Джугашвили и Канделаки, датированный 4 сентября. Прокурор согласился с мнением Стопчанского, что больше нет оснований для содержания обвиняемых по батумскому делу под стражей, поэтому К. Канделаки следует освободить, а И. Джугашвили, проходящий одновременно по тифлисскому делу и являющийся «одним из главных виновных», по-прежнему «подлежит безусловному содержанию под стражею» (см. док. 10).
10 сентября подполковник Шабельский представил в Департамент полиции «дополнение к лит[еру] В» относительно Канделаки. В делопроизводстве Департамента полиции литером «В» именовался стандартный бланк документа об изменении меры пресечения. Сентябрем датированы и другие документы об освобождении К. Канделаки и возвращении ему паспорта[392]. Преследование его по этому делу было прекращено.
24 сентября начальник Тифлисского ГЖУ писал в Петербург о присылке фотографических карточек обвиняемых, среди них И. Джугашвили[393]. 12 октября было составлено цитированное выше заключение товарища прокурора Тифлисского окружного суда Е.Хлодовского по делу о Тифлисском кружке. Сформулированное им мнение о неудовлетворительности батумского расследования и недоказанности вины И. Джугашвили в батумских беспорядках затем практически дословно вошло в итоговое прокурорское заключение (см. док. 28). Таким образом, основу обвинения против Джугашвили составили сведения, полученные тифлисским расследованием и касавшиеся в основном его деятельности до отъезда в Батум. За организацию батумской стачки и демонстрации, сопровождавшихся человеческими жертвами, ни Джугашвили и Канделаки, ни кто-либо другой осуждены не были.
Следует отметить, что в заключении Хлодовского о Джугашвили говорится меньше, чем о других обвиняемых участниках Тифлисского кружка. Видимо, в силу его отъезда в Батум у тифлисских жандармов было меньше сведений о его деятельности, к тому же он находился в Батумской тюрьме и тифлисские следователи не могли сами его допросить, в итоге он выпадал из поля их зрения.
В Батумской тюрьме Иосиф Джугашвили находился больше года, с 5 апреля 1902 г. до 19 апреля 1903 г. Воспоминаний об этом не так много. Варлам Каландадзе утверждал, что Иосиф Джугашвили использовал пребывание в тюрьме для занятий, изучал немецкий язык и экономическую литературу, установил распорядок дня с обязательной гимнастикой, поддерживал связь с партийной организацией на воле, писал много писем, а также организовал демонстрацию заключенных против экзарха Грузии (см. док. 8). Все это слишком похоже на типовой рассказ о революционере в тюрьме, ведущем себя в полном соответствии с каноном советской историко-революционной литературы. Экзарх Грузии действительно посетил Батумскую тюрьму 17 апреля 1903 г., документов, подтверждающих, что против него было устроено выступление, не обнаружено, однако А. В. Островский увязывает с этим эпизодом перевод Джугашвили и других в Кутаисскую тюрьму два дня спустя, что представляется правдоподобным[394]. Известно также, что Джугашвили и позднее пытался заниматься немецким языком, а вот о его пристрастии к гимнастике более никто не вспоминал.
Связи арестанта Джугашвили с партийным подпольем в Батуме, несомненно, имели место весной и летом 1902 г., поскольку сохранились написанные им тогда листовки о стачке рабочих завода Ротшильда. Что касается последующих месяцев, то ни свидетельств, ни внятных воспоминаний о продолжении такого рода его деятельности до нас не дошло. В значительной мере это объясняется упадком движения в Батуме и потерей рабочими интереса к нему.
Во второй половине марта 1903 г. в Тифлисе состоялся первый съезд социал-демократических организаций Кавказа и Закавказья, на котором было решено объединить действовавшие в этом регионе организации в Кавказский союз РСДРП, а газеты «Брдзола» и «Пролетариат» в общую газету «Борьба пролетариата», издаваемую на трех языках – русском, грузинском и армянском. Руководить газетой съезд поручил И. В. Джугашвили, А. Г. Цулукидзе, С. Г. Шаумяну и М. Г. Цхакая. Одновременно Джугашвили был выбран в Тифлисский комитет РСДРП, а также в Кавказский союзный комитет[395] . Серьезный успех для революционера, уже год томящегося в тюрьме в ожидании приговора. Обычно членами комитетов и редакторами партийных органов становились все же партийцы, имеющие возможность действовать на воле. Поэтому факт заочного избрания Джугашвили вызывал сомнения. Так, меньшевик Р.Арсенидзе утверждал, что такое не было в обычае их организаций.[396]
В съезде участвовали 15 человек, делегаты от Бакинского, Тифлисского и Батумского комитетов, групп из Кутаиса, Чиатур, Озургет, Гори, редакций газет «Брдзола» и «Пролетариат». Известно, что делегатами были М. И. Цхакая, Б. М. Кнунянц, А. Г. Цулукидзе, А. Файнберг, А. Г. Зурабов, Ф. И. Махарадзе, М. З. Бочоридзе, А. Х. Хумарян, С. М. Ханоян, Н. Н. Жордания. В этом списке не так много имен тифлисских социал-демократов, действовавших в 1900-1901 гг. После арестов 1902 г. верхушка партии снова обновилась, на первый план выдвинулись Цхакая, Махарадзе, Кнунянц, явно повысился партийный статус М. Бочоридзе[397]. Они же, а также Д.А.Топуридзе, Г. П. Телия, С. И. Кавтарадзе, П. А. Джапаридзе стали членами Тифлисского комитета. В Кавказский союзный комитет первоначально вошли девять человек: М. З. Бочоридзе, С. В. Джибладзе, Н. Н. Жордания, А. Г. Зурабов, Б. М. Кнунянц, Ф. И. Махарадзе, А. Г. Цулукидзе, Д. А. Топуридзе, Д. С. Постоловский. Затем в разное время на протяжении 1903 г. членами союзного комитета были В. С. Бобровский, М. Н. Давиташвили, П. А. Джапаридзе, М. Г. Цхакая – и И. В. Джугашвили [398] . В самом деле ему каким-то образом удавалось совмещать руководство газетой и членство в руководящих органах с пребыванием в тюрьме или же его выбирали в надежде на скорое освобождение?