Близко виднеется грядущее!»
Да здравствуют честные борцы и наш союз!
Долой самодержавие!
Да здравствует демократическая конституция!
Пусть вечно живет память о наших дорогих друзьях!
Батумская социал-демократическая группа
29 июня 1902 г.
Перевод с грузинского языка
Батумская демонстрация 1902 года. С. 30_33.
Глава 5. Следствие по делу Тифлисского кружка РСДРП, 1902-1903 годы
Иосиф Джугашвили проходил одновременно по двум делам: в Кутаисском ГЖУ вели следствие по делу о беспорядках в Батуме, в Тифлисском – о местном комитете РСДРП. Приговор в итоге он получил совокупный. Поэтому, для того чтобы понимать исход дела о Джугашвили, нужно знать, что одновременно происходило в Тифлисе с его сотоварищами.
Начальник Тифлисского ГЖУ генерал-майор Е. П. Дебиль несколько преувеличивал, когда в донесениях в Петербург называл аресты, произведенные 15 февраля 1902 г., ликвидацией Тифлисского комитета. Примерно половина членов комитета осталась на свободе, и деятельность свою он не прекратил. Так, спустя месяц, в середине марта, Дебиль доносил, что, по агентурным сведениям, революционеры готовятся к празднованию Первомая, причем изготавливают девять красных флагов, а «в главных железнодорожных мастерских замечена массовая пропажа инструментов, способных быть обращенными в оружие для борьбы с полицией во время демонстрации»; один из рабочих железнодорожных мастерских был избит за отказ распространить листовки.[333]
15 февраля жандармам удалось захватить конспиративное заседание членов комитета, на которое им указал секретный агент. Чтобы не провалить самого агента, дождались окончания заседания и ухода агента, перед ним ушли еще трое участников собрания, только после этого руководивший операцией жандармский ротмистр Лавров, «окружив дом филерами (провести унтер-офицеров было невозможно ввиду густой цепи наблюдавших рабочих, занявших все улицы, ведущие в ту часть Нахаловки, где происходило совещание), вошел в комнату совещания». Арестованы были З. Чодришвили, К. Гогуа, Г. Чхеидзе и А. Окуашвили[334]. Обстановка комнаты, количество стульев, «валявшиеся на полу окурки папирос разных сортов» свидетельствовали о многочисленном собрании. Среди ушедших с собрания были Г. Караджев, Х. Кешишьянц, агент и еще один участник собрания, имя которого остается неизвестным. Несмотря на то что им намеренно дали уйти, чтобы не провалить агента, подозрения в его адрес у рабочих, как докладывал в Департамент полиции Лавров, все же возникли. В сходных ситуациях они возникали всегда, ведь несложно было догадаться, что среди немногих вроде бы случайно избежавших ареста должны находиться тайные осведомители. Дабы обезопасить агента, Лавров ненадолго арестовал и отпустил и его, и Кешишьянца, тем самым бросив тень на последнего: арестованного и отпущенного человека подпольщики подозревали в том, что он завербован. С Кешешьянца Лавров взял расписку, а тот, как и рассчитывал ротмистр, стал рассказывать о ней товарищам[335]. Веских оснований считать его осведомителем у революционеров не было, но подпольной деятельностью он заниматься больше не мог. Впрочем, жандармское управление все равно потеряло обоих своих агентов вследствие февральских арестов, что вызвало недоумение в Петербурге[336].
Одновременно с арестом участников заседания Тифлисского комитета в городе были произведены обыски. Обыск прошел в небольшом нежилом домике А. Окуашвили в Нахаловке, «был найден брошюровочный станок и другие принадлежности для переплетной, причем Окуашвили заявил, что переплетным делом он никогда не занимался и как попали эти предметы в его запертый дом – понять не может»[337]. В ночь с 15 на 16 февраля были арестованы железнодорожные рабочие Петр Скоробогатько, Яков Кочетков, Михаил Гурешидзе, Ираклий Цуладзе. У Гурешидзе нашли «значительную часть тенденциозной библиотеки кружка», предварительно проследив за тем, как он принес ее домой. Из интеллигентов были обысканы и арестованы «служивший в Контроле Закавказских железных дорог Василий Цабадзе (председатель тайного комитета), 2) служащий в коммерческом банке Георгий Караджев (член и фактический руководитель комитета), 3) служащий в Кавказском сельскохозяйственном обществе Семен Джугели (деятельный член кружка, бывавший иногда на совещаниях комитета), 4) его брат, служивший ранее в Контроле Закавказских железных дорог Севериан Джугели (член комитета), 5) служащий на железной дороге Ясон Мегрелидзе (интеллигент сходок у названного выше Скоробогачко), 6) товарищ его, также служащий на железной дороге Константин Лежава (бывал на сходках вместе с Мегрелидзе), 7) управляющий частным имением Дмитрий Биланов (по результатам обыска), 8) сожитель Биланова Тифлисский гражданин Давид Капанадзе (по результатам обыска) и 9) землемер Геогрий Кокошвили, как несомненно принадлежащий к социал-демократическому кружку и постоянно поддерживающий сношения с главными его представителями». Обыскали также руководившую одним из рабочих кружков акушерку Анну Краснову, но арестовывать не стали «за неимением помещения в тюрьме». Очевидно, женщину требовалось поместить отдельно от мужчин, а места не было, и так уже из 17 арестантов пятерых пришлось разместить по полицейским участкам. Тифлис решительно не был готов к борьбе с массовым революционным движением. Одного из обвиняемых оставили на свободе по причине вовсе изумительной. Обысканы были два надзирателя городского приюта для душевнобольных Геогрий Арабелидзе и Аммон Чхаидзе, у Арабелидзе обнаружилась часть подпольной библиотеки Тифлисского комитета, у Чхаидзе – номер «Брдзолы» и пачка подозрительных писем. Ротмистр Лавров арестовал Арабелидзе, Чхаидзе же счел разумным оставить на свободе, ибо «если бы арестовать и Чхаидзе, то все мужское отделение приюта душевнобольных осталось бы без надлежащего надзора»[338].
В Департаменте полиции и без того имели причины скептически оценивать манеру работы тифлисских охранителей политического покоя. Еще 11 февраля 1902 г. заведующий Особым отделением департамента Л. А. Ратаев, один из лучших тогда специалистов по политическому сыску, представил директору департамента аналитическую записку о подъеме революционного движения и удручающем неумении местных властей держать ситуацию под контролем. Наблюдаемый с начала 1899 г. разгул стачек, забастовок, студенческих волнений и публичных манифестаций «с открытым призывом к ниспровержению существующего государственного строя, – отмечал Ратаев, – застигли высшую администрацию провинциальных городов совершенно неподготовленною к борьбе с такого рода проявлениями революционной агитации. Несмотря на постоянные периодические разъяснения и подтверждения Министерства Внутренних Дел о необходимости быстрого и беспощадного подавления беспорядков, губернаторы, по-видимому, все-таки не отдают себе ясного отчета в серьезности происходящих на их глазах явлений, и в решительный момент в большинстве случаев теряются и принимают такие меры, которые не только не ведут к быстрому прекращению беспорядков, но, напротив, как бы еще способствуют продлению демонстрации и расширению ее размеров. Малочисленная и неумелая полиция оказывается решительно не в состоянии справиться даже с малочисленною кучкою манифестантов». На помощь вызываются войсковые части, действующие без заранее намеченного плана, без ясных инструкций, так что их вмешательство вместо установления порядка усугубляет общее замешательство и оставляет у публики «мнение о бессилии власти». Причины столь прискорбного положения Ратаев видел в полном незнакомстве губернаторов с развитием революционного движения и постоянно совершенствующимися приемами, к которым прибегают революционеры, в разобщенности губернских и жандармских властей и отсутствии фактической власти у жандармских офицеров, да и неумелости последних. «Поездив по России и ознакомившись на месте со многими жандармскими управлениями, я смело могу утверждать, что 9/10 из них вовсе не имеют агентуры и совершенно не знакомы с самыми элементарными приемами наружного наблюдения»; когда им поручают негласный сбор сведений, они чаще всего просто обращаются за справками к чинам полиции, да и то при условии хороших отношений между жандармским управлением и губернской администрацией[339]. Ратаев как в воду глядел: случившаяся месяц спустя после составления этой записки батумская демонстрация блистательно подтвердила все его наблюдения.
Весной 1902 г. чиновник для поручений Московского охранного отделения штаб-ротмистр Спиридович был командирован ознакомиться с положением дел на Кавказе. 23 мая Спиридович подал Ратаеву отчет об увиденном. Он также весьма критически оценил деятельность Тифлисского ГЖУ: агентура слабая, освещает далеко не все круги городского населения (есть агент в железнодорожных мастерских и городской интеллигентной среде, но вовсе не освещаются «кружки русских интеллигентов, среда армянская, грузинская, а также кружки учащихся»); агенты ведут себя неосмотрительно (один из них во время городских гуляний прилюдно раскланивается с жандармским офицером), а в управлении их недостаточно берегут при использовании полученных сведений; к сведениям, получаемым от агентов, жандармы относятся недостаточно критично, в результате в ходе расследования основанные на агентурных данных дела разваливаются; столь же скверно поставлено наружное наблюдение: революционеры знают филеров в лицо и открыто над ними насмехаются («так, летом 1901 года филер, наблюдавший шедшего с одним знакомым Калюжного, был замечен последним и благодаря предпринятой Калюжным уловке, два раза был провален, причем Калюжный со своим спутником смеялся в лицо филеру. […] 8 сего мая филер, наблюдавший за домом Томамышева, так суетился, ходя по тротуару искусственно скорой походкой, и так неумело старался прятаться за угол и за извозчика, в целях не быть замеченным, что не мог не обратить на себя внимание даже человека, совершенно непосвященного в тайны наблюдательного дела»); но главное – неумение грамотно воспользоваться полученными сведениями. Пример Спиридович приводил как раз из дознания по делу о социал-демократическом кружке. Жандармы получили ниточку, ведущую к тайной типографии, но из-за чересчур поспешной февральской «ликвидации» не сумели ее обнаружить. «При подобной обстановке дела нужны особые счастливые обстоятельства, чтобы тифлисское управление дошло когда-нибудь до типографии», – замечал Спиридович. Он отмечал также медлительность в производстве дознаний и, кроме того, «крайне ненормальные взаимные отношения чинов тифлисского губернского жандармского управления, а равно ненормальные же отношения сего последнего к местному жандармскому полицейскому управлению железных дорог»[340].
Тем не менее по тифлисской социал-демократической организации 15 февраля был нанесен сильный удар. Основной костяк ее членов оказался в тюрьме, в Метехском замке. 20 февраля по делу о Тифлисском кружке была возбуждена формальная «переписка», основанием для нее служили агентурные сведения и результаты обысков. Вел дело прикомандированный к Тифлисскому ГЖУ помощник начальника Таврического губернского жандармского управления в Бердянском и Мелитопольском уездах ротмистр Кравченко[341], но результатами его работы генерал Дебиль остался недоволен[342] . По данным, добытым в ходе этой переписки, 18 мая было возбуждено дознание, которое вел уже помощник начальника Тифлисского ГЖУ ротмистр Засыпкин, а прокурорский надзор осуществлял товарищ прокурора Тифлисской судебной палаты Хлодовский[343]. Состав обвиняемых несколько изменился, некоторые из арестованных в феврале были выпущены в апреле-мае, зато прибавились новые фигуранты. В донесении генерал-майора Дебиля в Департамент полиции от 2 июня 1902 г. о возбуждении дознания перечислены 29 подследственных, причем имени Иосифа Джугашвили среди них нет[344]. Видимо, находившийся в другой губернии и в ведении Кутаисского ГЖУ Джугашвили выпадал из поля зрения тифлисских жандармов. Со своей стороны расследовавший дело о батумских беспорядках ротмистр Джакели жаловался на задержку Тифлисским ГЖУ следственных действий в отношении Джугашвили, о совершении которых Джакели просил[345].
Это происходило на фоне того, что по-прежнему тянулось дело о тифлисских социал-демократах, арестованных еще весной 1901 г., так называемое дело о кружке типографских рабочих, и некоторые из этих обвиняемых также находились в заключении в Метехской тюрьме. Дело вел тот же ротмистр Засыпкин, дознание было формально окончено 10 апреля, обвиняемые ждали приговора[346].
Первичные материалы расследования, протоколы допросов участников Тифлисского комитета до нас не дошли, мы можем лишь по косвенным признакам судить о том, что происходило на допросах и как вели себя обвиняемые. Так, ротмистр Лавров после беседы с упомянутым Кешишьянцем сделал в донесении ремарку о характерном поведении разных категорий подозреваемых: «На такого рода беседах, как равно и на допросах, грузины и армяне ведут себя совершенно различно: первые или начинают опровергать взводимое на них обвинение, пока не запутаются и не впадут в противоречие и тогда озлобляются и замолкают, или же сразу отмалчиваются, армяне же держат себя чрезвычайно почтительно, даже заискивающе и сейчас же принимаются уверять, что они не только чужды революционной деятельности, но даже искренне ненавидят всех «бунтовщиков», причем, дабы окончательно убедить в своей невинности, нередко даже предлагают доносить на будущее время обо всем, что узнают»[347]. Отсюда можно заключить, что грузины – члены Тифлисского комитета утверждали, что ни в чем не повинны, ссылались на шитые белыми нитками алиби.
О том же говорят донесения о ходе расследования: обвиняемые себя виновными не признают, «отрицая даже знание кого или чего-либо по этому делу» [348], подобно тому как Окуашвили делал вид, что не может понять, как в его дом попали переплетные принадлежности. «Из всех допрошенных обвиняемых лишь Гурешидзе, Арабелидзе, Капанадзе, Лелашвили и Соломон Долидзе признали себя виновными в хранении отобранных у них при обыске нелегальных произведений, утверждая, что таковые или найдены ими, или приобретены от неизвестных лиц. Арабелидзе же отказался назвать своего знакомого, который, по его словам, передал ему запрещенные книги и брошюры. Относительно шрифта Лелашвили заявил, что ему неизвестно, откуда шрифт этот попал в шкаф его. Показания остальных обвиняемых сводятся к голословному отрицанию виновности их и к очевидному нежеланию давать какие-либо объяснения»[349]; С. Джугели утверждал, что 11 ноября 1901 г. был не на сходке, а у родственников в селе, и родственники это подтвердили, но запутались в подробностях, из чего жандармы сделали вывод, что алиби было ложным; сочинил себе алиби и К. Гогуа[350].
В то же самое время в Батумской тюрьме Иосиф Джугашвили вел себя сходным образом, включая попытки организовать себе ложное алиби.
В сущности, очень мало источников дают сколько-нибудь живые портреты молодых тифлисских социал-демократов, товарищей первых революционных лет Сосо Джугашвили. Какими были Захар Чодришвили, Аракел Окуашвили, Каллистрат Гогуа и прочие, каким был Ладо Кецховели? Вряд ли Сосо Джугашвили сильно отличался тогда от своих друзей. Если отбросить позднейшие донельзя романтизированные воспоминания, то наиболее выразительно, пожалуй, о тифлисских социал-демократах свидетельствует комплекс переписки, связанной с их содержанием в Метехском тюремном замке.
Метехский замок, как и многие другие провинциальные тюрьмы, не был готов к тому наплыву заключенных, какой появился с началом массового революционного движения. Даже при том, что на самом деле число узников было не столь уж велико (на 7 марта 1902 г. по делу о социал-демократическом кружке имелось 18 арестантов[351]), тюрьма оказалась непригодной во многих отношениях. Изолировать политических подследственных, полностью лишив их возможности сообщаться друг с другом, там было попросту невозможно. Окна камер выходили во внутренний двор, были забраны решетками, но не застеклены, так что арестанты переговаривались, стоя у окон и пренебрегая окриками часовых.
Донесения об эксцессах, актах неповиновения арестантов, беспорядках в тюрьме стали регулярно поступать из Тифлиса в Петербург с начала апреля 1902 г. Приложенные к ним рапорты заведующего тюрьмой и караульных начальников весьма живописно рисуют обстановку в Метехском замке.
Утром 5 апреля Анну Краснову вывели из камеры в коридор, чтобы вымыть в камере пол. Одновременно один из заключенных стал стучать в дверь, просясь в уборную. Краснову хотели вернуть в камеру, но она отказалась, села на пол, подняла крик и визг, имитируя (по мнению охраны) истерику. Вслед за ней узники двух этажей тюрьмы принялись кричать, колотить в двери и выламывать дверные форточки[352]. После этого инцидента Краснову перевели из Метехского замка в губернскую тюрьму, однако затем она почему-то снова оказалась в Метехском замке и 28 мая стала героиней очередного местного скандала: воспользовалась возможностью перекинуться несколькими словами с товарищами по заключению, причем не тайком, а, наоборот, громко крича через двор и дверную форточку. И снова визжала, кричала и даже дралась, когда надзиратель потребовал соблюдать режим, и снова ее с шумом, силой утащили в камеру (см. док.3). Охрана не поверила в подлинность истерических припадков Красновой и имела на то некоторые основания, ибо ее поведение не столь уж отличалось от того, что позволяли себе ее соузники.
12 апреля часовой, рядовой 15-го гренадерского Тифлисского полка, стоявший у наружной стены Метехского замка, «услышал громкий разговор арестанта (политического преступника) с посторонним лицом; подойдя часовой к нему, потребовал от арестованного прекращения разговора и махания платка; несмотря на требования часового перестать, он напротив продолжал разговаривать, махать платком и в добавок ругать часового самыми площадными словами. Часовой, видя, что арестант не унимается, дал знать свистком в караульное помещение». Толку от этих свистков было чуть, тот же арестант продолжал свое и при сменившемся часовом.[353] 15 апреля часовой солдат услышал, что арестанты со 2-го и 3-го этажей громко переговариваются через окна, потребовал прекратить – арестанты стали кричать, а после свистка часового «подняли шум и свист еще сильнее и начали ругать часового нецензурными словами», а один из них бросил в него коркой хлеба (последнее косвенно свидетельствует о том, что узники не голодали) (см. док. 1). Корку бросил Михаил Гурешидзе, который, конечно же, заявил, что бросил корку случайно, безо всякого умысла, просто убирая со стола (см. док. 2).
Любопытно, что поступившие в Петербург донесения фиксируют вспышку неповиновения политических арестантов 5-15 апреля, после чего прекращаются до последних чисел мая, когда прошла новая волна инцидентов, включая уже упомянутый второй эпизод с участием Анны Красновой. Можно было бы предположить, что имела место какая-то история конфликтных отношений между узниками и тюремным начальством и арестанты, добившись тех или иных послаблений или, напротив, достаточной жесткой реакции охраны, на время затихали. То есть что протесты заключенных имели ситуативный характер, имели причины: были вызваны суровым режимом, какими-то конкретными обстоятельствами. Однако документы указывают скорее на несколько иную подоплеку: арестанты намеренно доводили ситуацию до острого конфликта, а серией таких конфликтов систематически испытывали границу дозволенного и меру терпения тюремщиков, те же со своей стороны не понимали, как реагировать: то демонстрировали беспомощность и нерешительность, то несколько невпопад и нервозно применяли силу. Собственно, тюремное начальство вело себя в этом отношении точно так же, как и губернские власти, не знавшие, что предпринять перед лицом развертывающихся беспорядков.
Девятого мая начальник караула при Метехском замке подпоручик фон Крузенштерн подал рапорт о том, что арестанты секретных камер, пренебрегая окриками часовых, переговаривались не только между собой, но и с посторонними через реку Куру («секретные арестанты из одной камеры махали платками, а с правого берега реки Куры отвечали им с помощью зеркала, и это продолжалось и после приказания прекратить как со стороны разводящего, так и часового»). «Я об этом сказал надзирателю в их камерах, – докладывал Крузенштерн, – но в ответ получил, что они сами ничего не могут сделать. Тогда я сказал помощнику смотрителя об этом и прибавил просьбу с своей стороны закрыть окна. Ответ последовал, что мы сами их успокоим и примем меры к прекращению разговоров. Но обходя почти около шести часов вечера, я опять слышал разговоры на грузинском языке и окна были открыты»[354]. Здесь очевидно еще и противоречие между чинами разных ведомств: караульными и разводящими были военные (в тот день – 16-го гренадерского Мингрельского полка), надзиратели же являлись служащими тюрьмы. Этот эпизод имел весьма курьезное последствие. На обороте копии рапорта Крузенштерна, отправленной в Петербург жандармским ротмистром Засыпкиным, скопировано также отношение тифлисского коменданта генерал-лейтенанта Рейтера начальнику Тифлисского ГЖУ с просьбой уведомить, «какие меры могут быть приняты со стороны чинов караула к прекращению нарушений, […] производимых арестантами, содержащимися в секретных камерах» и нарушающих статью 159 Устава гарнизонной службы[355]. Стало быть, договориться с тюремными надзирателями и тихо уладить дело военные власти не смогли либо не захотели. К запросу была приложена выписка из устава. Несложно убедиться, что в его тексте упорное неповиновение арестанта требованиям караульного вообще не предусматривалось. Статья 159 гласила, что «если арестованные не исполняют требований часового, то он должен сообщить об этом голосом, свистком или через проходящих караульному начальнику; в крайнем же случае действует оружием, согласно ст. 153», но в статье 153 говорилось, что «часовой может употребить оружие в следующих случаях: 1) для защиты охраняемого лица или поста; 2) для защиты самого себя и 3) против арестанта, совершающего побег. Во всех этих случаях, если возможно избегнуть употребления оружия призывом помощи, или предупреждением покушающегося на преступление, то часовой обязан это сделать»[356]. Получается, что на откровенные провокации узников караульным просто нечего было ответить. Надо сказать, что после доклада об этой проблеме в Департамент полиции бумаги неспешно путешествовали в его недрах и только в ноябре 1902 г. вопрос начальника Тифлисского ГЖУ о том, какие меры могут быть применены к арестантам в случае их злостного неповиновения, был направлен из департамента в Главное тюремное управление[357]. Стоит ли говорить, что в Тифлисе внятных инструкций так и не получили.
Год спустя именно безудержное провоцирование караульных стоило жизни Владимиру (Ладо) Кецховели. 17 августа 1903 г. он был застрелен часовым. Кецховели стоял в окне своей камеры, «потрясая решетку», часовой находился во дворе. В тот день с утра узники уже немало дразнили караульного солдата, на его требования угомониться отвечали: «Какое тебе дело. Ты ходи из угла в угол, дурак!» Больше всех шумел Кецховели, бросал оскорбительные реплики и солдату, и явившемуся на его вызов унтер-офицеру, называл их дураками и балбесами. Кецховели, видимо, разделял убеждение многих своих сотоварищей, что представители власти не решатся ни стрелять, ни предпринять какие-либо жесткие меры. «На угрозу часового стрелять, если он не сойдет с подоконника, Кецховели ответил: „Не смеешь стрелять!“ На вторичное предупреждение он выпятил грудь со словами: „Ну, стреляй в меня!“. Тут кто-то из соседних арестантов добавил: „Не посмеет выстрелить, они тут всегда курками щелкают, а стрелять не смеют!“ Часовой в третий раз предупредил Кецховели, на что тот снова ответил: „Не будешь, не смеешь“, и не сошел с подоконника даже тогда, когда часовой прицелился в него». Тогда солдат выстрелил и убил Кецховели наповал (см. док. 13). Большевики объявили убийство Ладо расправой, заговором испуганного его смелостью тюремного и жандармского начальства[358]. Впоследствии из Ладо Кецховели сделали одну из революционных икон[359]. Конечно же, большевики передергивали. Любопытно, что в этом, как и во многих других случаях, они были столь всецело погружены в свою систему видения мира, что позднее, в 1938 г., опубликовали процитированное нами заключение военного прокурора. Вероятно, партийные историки сочли, что Кецховели в этом тексте выглядит смелым и бескомпромиссным бунтарем, хотя по прошествии лет этот эпизод приобретает несколько иной оттенок.
В тюремных конфликтах, как и в уличных беспорядках, видна одна и та же излюбленная тактика тифлисских социал-демократов. Она была, очевидно, позаимствована из традиционной тактики ведения ссор и подразумевала две фазы: сначала провоцировать представителей власти и добиться от них жесткой реакции, затем как можно громче заявить о насилии и представить себя невинной жертвой. Кецховели в августе 1903 г. переоценил долготерпение часового, поэтому вторую часть сценария взяли на себя его товарищи, которые и стали говорить о Ладо как о жертве тюремщиков. По сути, к той же тактике прибег Иосиф Джугашвили в марте 1902 г. в Батуме, но он на роль исполнителей провоцирующих действий и затем жертв предназначил батумских рабочих, сам предпочтя остаться в тени. В полном и пока бескровном варианте весь сценарий был несколько раз разыгран в Метехском тюремном замке в конце мая – начале июня 1902 г. Неизвестно, что послужило толчком для начала очередного витка противостояния арестантов и охранников и сыграл ли в этом какую-то роль перевод 18 мая дела о Тифлисском кружке РСДРП в стадию формального дознания.