Кроме того, имелась еще Армянская социал-демократическая рабочая организация, созданная армянскими национал-федералистами вскоре после II съезда РСДРП по образцу еврейского Бунда, то есть партии, исповедующей социал-демократические идеи, но основанной на национальном принципе. Об условиях вхождения Бунда в РСДРП впоследствии, особенно на IV съезде партии, развернулась бурная дискуссия, а национал-федералисты, в первую очередь грузинские, но и армянские тоже, послужили основной мишенью критики в статье Кобы «Как понимает социал-демократия национальный вопрос?».
Из донесения Засыпкина остается неясным, о союзе с какой армянской организацией шли дискуссии в Тифлисской РСДРП осенью 1903 г., но, вероятнее всего, речь была именно об Армянской социал-демократической рабочей организации. По сведениям ротмистра, объединение не клеилось: «Что же касается вообще местной социал-демократической организации, то между таковой и армянской организацией тогда же возник вопрос о соединении, но яблоком раздора явились деньги, каковые социал-демократы требовали для общих целей, но армяне отказали, а в дальнейшем преграду положил принятый армянами террористический образ действий»[457]. Это хорошо согласуется с тем фактом, что летом 1904 г. эту организацию критиковал Иосиф Джугашвили, но не за отношение к деньгам или террору, а за неправильную позицию по национальному вопросу.
Сама РСДРП объявляла себя мирной, сугубо политической партией, что применительно к Закавказью было не вполне правдиво[458]. Как отмечал ротмистр Засыпкин в том же донесении, «особенность, присущая входящим в состав железнодорожной рабочей организации имеретинам, мингрельцам и гурийцам, составляющим 3/4 рабочих, присвоение террора в отношении лиц, почему-либо им не нравящихся, или мешающих не только уже открытому проявлению их преступной деятельности, а даже просто их нетерпимой распущенности»[459].
В ссылке Джугашвили узнал о начавшемся в партии расколе на две фракции. Теперь, по возвращении, ему предстояло понять, кто на какой стороне, а тифлисским товарищам – выяснить то же насчет него самого. Он утверждал, что без колебаний выбрал ленинскую сторону. То же самое, разумеется, говорилось в его прижизненных биографиях. Р.Арсенидзе, говоря о приезде Джугашвили в Батум сразу после побега из ссылки, как кажется, искренне написал, что не берется судить, каковы были на тот момент его взгляды на фракционный раскол, что, скорее всего, Сосо еще толком не знал сути разногласий, как не знали ее еще и члены Батумского комитета (см. док. 3). Существует полицейский документ, рисующий дело иначе, однако он откровенно неточен. В ноябре 1911 г. помощник начальника Тифлисского ГЖУ в Ахалцихском, Ахалкалацком и Горийском уездах ротмистр Сошальский в справке об И. Джугашвили указал, что «по негласным сведениям, относящимся к 1903 г., Джугашвили стоял во главе Батумского комитета РСДРП и в организации был известен под кличкой „Чопур“. По тем же сведениям 1904-06 гг. Джугашвили проживал в городе Тифлисе и занимался революционной деятельностью. С 1902 г. работал в организации сначала меньшевиком, а потом большевиком, как пропагандист и руководитель 1-го района (железнодорожного)»[460] (см. гл. 20, док. 102).
Здесь множество неточностей: в 1903 г. Джугашвили сидел в тюрьме и был в ссылке, Батумский комитет он не возглавлял (хотя эти данные заставляют вспомнить ротмистра Лаврова, получившего в 1903 г. агентурные сведения о том, что Джугашвили возглавляет Бакинский комитет и довел его до раскола своим деспотизмом; вероятно, в основе справки Сошальского лежал тот же самый документ), вызывает сомнение факт его работы руководителем железнодорожного района в Тифлисе, не говоря уж о том, что деление партии на меньшевиков и большевиков относится не к 1902-му, а к 1903 г. Но быть может, несмотря на все огрехи, жандармы располагали искаженным, но все же отражением реальности и Коба действительно поначалу был меньшевиком? Мы могли бы не поверить в этом вопросе ни самому Сталину, ни большевистским мемуаристам: легко предположить, что они тщательно замалчивали колебания Кобы в сторону меньшевиков. Однако невозможно оспорить грузинских меньшевиков, которым ничто бы не мешало заявить, что Сталин когда-то примкнул к их рядам, затем откололся, стал ренегатом, однако ничего подобного они не говорили. Более того, они столь дружно и яростно ненавидели Джугашвили, что сложно вообразить такой альянс, пусть даже краткосрочный. В самом деле, с кем должен был оказаться Джугашвили – с не принявшим его еще в Батуме Исидором Рамишвили? С откровенно отвернувшимся от него бывшим детским другом Иремашвили? Напротив, среди большевиков были если не друзья, то добрые приятели, такие как Миха Бочоридзе.
К Бочоридзе Иосиф Джугашвили и отправился сразу по приезде в Тифлис. У Бочоридзе он встретился и познакомился с Сергеем Аллилуевым. По свидетельству тетки Михаила Бабе Лашадзе-Бочоридзе, Сосо часто ночевал в их доме (см. док. 4). В тот день, когда пришел Аллилуев, Михи дома не было, но из соседней комнаты вышел Джугашвили.
Об этой встрече Аллилуев опубликовал воспоминания, текст которых претерпел характерные для мемуаристики о Сталине трансформации. Сначала С.Я.Аллилуев напечатал статью о первых встречах со Сталиным в 1937 г. в журнале «Пролетарская революция» (см. док. 5). Там он сообщил, что познакомился с Кобой в начале 1904 г. у Бочоридзе. Но позднее, в книжной версии воспоминаний, Сергей Яковлевич стал утверждать, что был знаком с Сосо и раньше, еще в 1900-1901 гг. (см. док. 6). Очевидно, эта ложь ему понадобилась, чтобы в дальнейшем выступать в качестве свидетеля революционных заслуг вождя, в частности рассказывать, что тот руководил тифлисской демонстрацией весной 1901 г. При этом следы первой (более правдивой) версии сохранились в плохо отредактированном книжном тексте. В книге этот эпизод выглядит странно: у читателя создается впечатление, что при встрече Сосо и Аллилуев не узнали друг друга и понадобилась рекомендация Бабе Лашадзе, сказавшей: «Это наш». Та же двусмысленность сохраняется и в воспоминаниях дочери Аллилуева Анны, писавшей со слов отца (см. док. 7).
Аллилуев приехал из Баку, где участвовал в организации очередной подпольной типографии, приехал забрать из Тифлиса детали станка и шрифт. Михаил Бочоридзе начал свою активную революционную деятельность в Тифлисе в 1901 г. как раз с того, что по поручению Сосо Джугашвили помог устроить типографию. Тогда, в 1901 г., согласно рассказу наборщика Г. Лелашвили, тексты прокламаций писал Сосо, связь типографии с ним осуществлял Бочоридзе, а корректуру правил Саша Цулукидзе (см. гл.3, док. 26). С тех пор Бочоридзе специализировался на организации типографий. В конце 1901 – начале 1902 г. типография была устроена в домике в Чугуретах, роль хозяйки домика играла Бабе Лашадзе-Бочоридзе (см. гл. 3, док. 41, 42). Теперь же, в конце 1903 – начале 1904 г., Миха Бочоридзе занимался постановкой знаменитой Авлабарской типографии, тщательно законспирированной и весьма успешно проработавшей вплоть до апреля 1906 г., когда ее почти случайно обнаружили жандармы (см. гл. 12). Типографию оборудовали на уединенном участке на окраине города, где специально для нее выстроили небольшой домик и сарай, маскировавшие глубокий подвал с кирпичными стенами и перекрытиями, где и находилась типография. Вход в подвал был не прямо из дома, а через колодец, от которого шел боковой лаз, сообщавшийся с другим колодцем, из которого по приставной лестнице поднимались в типографию. Из дома туда был даже проведен электрический звонок, которым хозяйка давала знать об опасности или, наоборот, звала наборщиков подняться на поверхность[461]. Хозяйкой дома вновь выступала тетка Бочоридзе Бабе, а одним из наборщиков снова был Г. Лелашвили.
Таким образом, и Бочоридзе, и Аллилуев были заняты обслуживанием подпольных типографий (на партийном жаргоне «техники»), которые всегда особенно тщательно конспирировались, а тем более бакинская, работавшая не на местный комитет, а на ЦК РСДРП. В доме Бочоридзе Аллилуев встретил Иосифа Джугашвили, тут же вступившего в разговор о транспортировке шрифтов и, следовательно, посвященного в подробности этого дела. Г. Лелашвили в воспоминаниях утверждал, что и дальше Иосиф Джугашвили «уделял большое внимание подпольной типографии и руководил всей нелегальной партийной печатью» (см. док. 9). Если вторая часть этого утверждения могла быть преувеличением его роли, то первая заслуживает доверия, поскольку круг занимавшихся тифлисскими типографиями был достаточно стабилен и Джугашвили в этот круг входил. Как минимум он был осведомлен о работе Авлабарской типографии и писал для нее тексты.
Еще один человек считался тогда специалистом по созданию хорошо законспирированных типографий и занимался этим как в Тифлисе, так и в Баку—Авель Енукидзе. Он помогал Ладо Кецховели в 1901 г. устроить типографию «Нина», он же приложил руку к созданию Авлабарской типографии, а в начале 1906 г. именно как специалист по типографиям был вызван на работу в Петербург[462] (созданием известной типографии РСДРП в Москве на Лесной улице руководил другой Енукидзе – Семен). Енукидзе вел в 1901 г. переговоры с Иосифом Джугашвили о выделении Тифлисским комитетом денег на бакинскую типографию (см. гл. 3). Главным организатором этих, как и других предприятий, выступал Л. Б. Красин. Неизвестно, когда состоялось его личное знакомство с Иосифом Джугашвили, но похоже, что в тот период они не встречались. Джугашвили до ссылки не бывал в Баку, где Красин официально занимал солидную должность главного инженера на строительстве электростанции «Электросила», осуществлял электрификацию всего Баку и нефтепромыслов. В 1904 г. Красин переехал на работу в Орехово-Зуево, где получил должность инженера и руководил строительством электростанции для Морозовской мануфактуры.
Если в круге партийцев, причастных к работе подпольных типографий, Джугашвили был своим человеком и пользовался доверием, то другие его партийные отношения в 1904 г. вызывают вопросы.
Тифлисское охранное отделение, в ту пору неплохо осведомленное о происходящем среди местных социал-демократов, Иосифа Джугашвили обнаружить не смогло. Начальник отделения ротмистр Засыпкин в конце года направил в Департамент полиции обстоятельную записку со сведениями о деятельности РСДРП за октябрь—декабрь и списком ее членов в Тифлисе, к записке была приложена даже впечатляющая графическая схема, обозначавшая стрелками их контакты между собой[463]. Контактов Джугашвили на этой схеме нет, как нет их и в текстовой части доклада. В самой записке в перечне партийных деятелей он помещен под номером 19 с лапидарным пояснением: «Иосиф Джугашвили – бежавший, якобы, из ссылки и скрывающийся в гор. Тифлисе». В списке членов партии он под номером 20, и сообщено о нем также немного: «Джугашвили Иосиф Виссарионов, крестьянин сел. Диди-Лило Тифлисской губ. Разыскивается циркуляром Департамента Полиции за №5500 от 1 мая 1904 года. В 1902 году привлекался обвиняемым при Тифлисском губернском жандармском управлении, последствием чего была высылка под гласный надзор полиции на 3 года в Восточную Сибирь […], откуда 5 января 1904 г. скрылся. По указаниям агентур, проживает в городе Тифлисе, где ведет активную преступную деятельность». Контакты его и здесь не обозначены. Значит, хотя жандармы и получили от агентуры сведения о том, что Джугашвили должен быть в Тифлисе, но найти его и установить слежку им не удалось. То же самое происходило и в предшествовавшие месяцы: в сохранившихся донесениях Засыпкина за июль – октябрь 1904 г. данных о Джугашвили не имеется.
Само по себе то обстоятельство, что Джугашвили помещен Засыпкиным в конце второго десятка тифлисских социал-демократов, указывает на представления ротмистра о его весе в организации. Главнейшие деятели, как правило, шли в начале. Засыпкин отдельно перечислил революционеров первой десятки, назвав их «центральными личностями в преступной деятельности соц.-дем. организации». В их числе М. Г. Цхакая, А. Г. Цулукидзе, М. З. Бочоридзе, Д. Е. Каландарашвили, номером четвертым числился «Лев Борисов Розенфельд – бывший студент»[464]. Он был замечен «в сношениях» с Н. И. Головановым (В. С. Бобровским), М. Г. Цхакая, А. К. Цулукидзе[465], то есть верхушкой тифлисских партийцев большевистского крыла.
Розенфельд, впоследствии известный под партийным псевдонимом Каменев [466], был еще очень молод (1883 г. р.), примкнул к революционному движению в то время, когда Иосиф Джугашвили был в тюрьме и ссылке, и успел обойти его в иерархии тифлисских социал-демократов. Засыпкин пояснял, что это «серьезный деятель». Розенфельд окончил местную гимназию, где учился вместе с Ираклием Церетели и Суреном Спандаряном, в 1901 г. поступил в Московский университет, в следующем году побывал за границей, познакомился с видными партийными эмигрантами, в том числе с Лениным, а также встретил свою будущую жену Ольгу Давидовну Бронштейн, сестру Льва Троцкого. По сведениям ротмистра Засыпкина, Розенфельд вернулся в Тифлис из-за границы 2 сентября 1903 г., «тотчас же вошел в близкие сношения с местными революционными деятелями: М. Борисовой, Д. Постоловским, В. Нанейшвили, В. Блок и др.», 6 января 1904 г. был подвергнут обыску[467]. После этого Розенфельд отправился в Москву, но во второй половине года снова был в Тифлисе, его выслали из Москвы на родину под надзор полиции. Неизвестно, когда именно состоялось его знакомство с Иосифом Джугашвили. Вроде бы они успели встретиться в январе, однако степень достоверности этих сведений не ясна[468]. Но наверняка они встретились по возвращении Каменева в Тифлис.
Приведенные донесения Засыпкина относятся к концу 1904 г. Аналогичных записок по состоянию на начало года не обнаружено; вероятно, такого рода отчеты составлялись в конце года. В донесении от 30 ноября 1903 г. Засыпкин перечислил поименно «замеченных в преступной деятельности» 30 рабочих железнодорожных мастерских, 20 типографских рабочих, в том числе Соломона и Иустина Вадачкория (Водочкория), 10 рабочих городских фабрик и 47 интеллигентов. Среди последних имена Ольги Габуния, Ираклия Церетели, Арчила Долидзе, Виссариона Калантадзе, Рождена Каладзе, Элиава, Александра Цулукидзе, Давида Капанадзе и Льва Розенфельда, который тогда по списку значился под номером 36[469].
Не все они оставались в Тифлисе к тому времени, когда Иосиф Джугашвили вернулся из ссылки: одни были арестованы, другие высланы, третьи эмигрировали. И не со всеми, кто составлял в начале 1904 г. круг тифлисских социал-демократов, он был прежде знаком. Очевидно, что он знал старых месамедасистов – Александра (Сашу) Цулукидзе, Михаила (Миху) Цхакая, Филиппа Махарадзе.
Однокашник Михаил Давиташвили был в эмиграции. Камо, арестованный в 1903 г., сидел в Кутаисской тюрьме, откуда бежал в сентябре 1904 г. Богдан Кнунянц, которого Сосо Джугашвили мог знать через Ладо Кецховели, находился в Баку, работал в типографии «Нина», стал членом Бакинского комитета РСДРП, был делегатом II съезда РСДРП от Батума и как раз в феврале 1904 г. был арестован. Степан Шаумян, тифлисский уроженец, в 1900-1902 гг. учился в Риге, там стал активистом студенческих выступлений, участвовал в пересылке «Искры», приехал в Тифлис весной 1902 г. (когда Джугашвили был в Батуме, потом там же в тюрьме), а осенью эмигрировал и в Тифлис вернулся в апреле 1904 г. Его знакомство с Кобой вряд ли могло состояться раньше этого времени. С начала 1904 г. в Тифлисе нелегально под фамилией Н. И. Голованов жил В. С. Бобровский, видный социал-демократ, муж Цецилии Зеликсон, до того действовавший в Москве и Харькове.
Что касается оппонентов из меньшевистского лагеря, то Ираклий Церетели, вступивший в социал-демократический кружок в Москве в 1901 г., в следующем году был сослан за студенческие волнения, летом 1903 г. по амнистии вернулся в Тифлис, вступил в РСДРП, вошел в местный комитет, стал редактором «Квали». В марте 1904 г. газета была закрыта, и Церетели, опасаясь ареста, уехал в Германию[470]. В эмиграции был и Ной Жордания. Н. С.Чхеидзе жил в Батуме. В 1904 г. в Тифлисе находился давний противник Кобы Исидор Рамишвили, он «по агентурным сведениям 1904 г., в гор. Тифлисе проживал совместно с В.Ломтатидзе по Театральному пер. в д. №9, где постоянно собирались члены Тифлисского комитета соц.-дем. организации и там же разбирались дела»[471].
Каково на самом деле было место Кобы среди сотоварищей по революционной борьбе? Жандармы не сумели его выследить, или он не вел в то время заметной партийной работы? По всей видимости, он действительно тщательно конспирировался, быть может, помогла новая кличка. Что же касается места в партийной иерархии, его нельзя считать незначительным, но за него Иосифу Джугашвили поначалу пришлось бороться. Да и сама эта иерархия была непростой. Ведь комитетов было два: наряду с Тифлисским комитетом РСДРП существовал Союзный комитет, объединявший кавказские социал-демократические организации. Иосиф Джугашвили, вероятно, был избран в состав обоих весной 1903 г., когда находился в тюрьме. После раскола партии на фракции Тифлисский комитет оказался почти или полностью меньшевистским, в Союзном, напротив, преобладали большевики. Если верить Арсенидзе, в Тифлисский комитет (меньшевистский), так же как раньше в Батумский, Джугашвили по приезде вовсе не пошел (см. док. 3).
У руководства Союзным комитетом находились тогда М. Цхакая, А. Цулукидзе, Ф. Махарадзе; в 1903 г. его членом был и М. Бочоридзе, очевидно, остававшийся там и в следующем году. Наиболее влиятельными большевиками считались Михаил Цхакая (по кличке Гурген) и Александр (Саша, Сандро) Цулукидзе. Приехавшая в Тифлис осенью 1904 г. Цецилия Зеликсон-Бобровская вспоминала, что «Миха Цхакая уже тогда выглядел пожилым человеком, этак лет 45, а может быть даже и больше[472]; он считался патриархом организации, на него смотрели с почтением. Он любил много говорить, но не производил впечатления очень делового человека, а скорее выглядел немножко иконообразно. Что касается Сандро или Саши, то и он горел революционной энергией, но у него не было никаких физических сил: кровоизлияние горлом обессилело его, он был тяжко болен туберкулезом» (см. док. 19).
Джугашвили тесно общался с Бочоридзе, но Михаила Цхакая ему пришлось довольно долго разыскивать в Тифлисе. Самому Цхакая казалось, что Коба искал с ним связь «несколько месяцев», но присутствовавший при их свидании С.Ханоян относил его к февралю или марту (см. док. 11). Причем контакт был установлен вовсе не через Бочоридзе, а через другого партийца – Арчила Долидзе. Очевидно, это кое-что говорит как о характере взаимоотношений Бочоридзе и Цхакая, так и о том, что последний вряд ли был близок к типографской группе. В рассказе Ханояна Джугашвили худой, в потрепанной одежде, усталый, отрешенный, Цхакая же не выказал особой радости от встречи и «потребовал от него „кредо“ для того, чтобы выяснить, насколько он интернационалист, марксист в национальном вопросе». То есть устроил проверку. И лишь после, одобрив это кредо, стал привлекать Кобу к работе.
Состояние источников не позволяет понять, чем именно была вызвана настороженность Цхакая: он был в курсе слухов о сомнительности побега Сосо или же хотел удостовериться, что тот придерживается большевистских позиций; руководствовался своими прежними впечатлениями об этом человеке или просто проявил качества, которые Цецилия Зеликсон назвала «не очень деловыми»? Остается лишь констатировать, что, с одной стороны, настороженность и проверка имели место, с другой – дальнейшие отношения Михаила Цхакая и Иосифа Джугашвили складывались вполне мирно, множество мемуаристов называют их добрыми друзьями. Цхакая был тамадой на свадьбе Кобы и Екатерины Сванидзе[473]. Цхакая прожил долгую и благополучную жизнь (он умер в 1950 г.), в советское время занимал средней руки руководящие должности, многие из которых были более декоративными, нежели действительно руководящими: был членом ЦК Компартии Грузии, председателем Президиума грузинского ЦИК, представителем Грузии при Правительстве РСФСР, членом Президиума ЦИК СССР, членом Исполкома Коминтерна. Он несколько раз принимался писать мемуары, довольно обстоятельно описывал события своей ранней молодости, но всякий раз бросал текст, доведя его примерно до 1902 г.[474] Происходило это от авторского неумения (все воспоминания Цхакая написаны карандашом, крупным, неразборчивым, неряшливым почерком пожилого человека, не привыкшего к письменному труду, причем так он писал и по-русски, и по-грузински) или же какие-то затруднения по существу повествования мешали ему продолжать, судить трудно.
«Кредо», написанное тогда Иосифом Джугашвили, превратилось затем в статью «Как понимает социал-демократия национальный вопрос?», напечатанную (без указания автора) в нелегальной газете «Пролетариатис Брдзола» 1 сентября 1904 г. Статья была написана по-грузински. Примечательно, что именно эта тема была предложена для «кредо», что для Цхакая главным было выяснить, как Коба понимает национальный вопрос и насколько он интернационалист, а не как он относится к формальному поводу для внутрипартийного размежевания – вопросу об уставе партии.
Здесь впору задать вопрос, в чем состояли разногласия тифлисских большевиков с меньшевиками. Камнем преткновения, приведшим к расколу на II съезде, была формулировка пункта устава о членстве в партии. Ленин настаивал, что членами следует признавать только тех, кто участвует в работе партийных комитетов; напротив, Мартов полагал, что членами нужно считать также и сочувствующих, разделяющих идеологию партии и тем или иным образом ей помогающих. Речь шла не просто о букве устава, но о совершенно разном представлении, какой должна быть РСДРП: по Ленину, партия – инструмент борьбы, сплоченное сообщество нелегалов, ведущих непосредственно революционную деятельность, по Мартову, скорее идейно-общественное течение. Соответственно большевики утверждали, что только ленинская формулировка сделает партию по-настоящему боевой и революционной, меньшевики же видели в ней покушение на внутрипартийную демократию. Несомненно, полемика об этом велась в Тифлисе, как и во всех прочих комитетах РСДРП. Это иллюстрирует, например, письмо оставшегося неопознанным эмигранта, найденное жандармами в августе 1904 г. во время обыска в тифлисской лечебнице Гедеванова и адресованное, возможно, Т Чичуа (см. док. 18). Автор письма сообщает, что полностью согласен с меньшевиками, а критически излагая взгляды Ленина, прибегает к аргументации, сходной с той, какой пользовался Ной Жордания.
При бесчисленных упоминаниях о жаркой полемике в Грузии между приверженцами двух фракций, невозможно более или менее конкретно представить себе, в чем именно заключались дискуссии в 1904 г. и позднее. И если большевистская позиция особой загадки не представляет, то с меньшевиками сложнее. Грузинские меньшевики отличались от русских, это подчеркивал и сам Жордания, утверждавший, что грузинский меньшевизм был «рабочий и революционный», тогда как меньшевизм русский «не сочувствовал Ленину в мелочах, но в главном был тогда с ним согласен», а русские меньшевики были «бесхарактерные интеллигенты, избегали революционных выступлений, они надеялись, что все вопросы разрешит Государственная дума постепенно»[475]. Ничего более вразумительного мемуаристы из числа грузинских меньшевиков не сообщают. Синхронных текстов, созданных в ходе полемики, на русском языке практически нет (они писались и печатались по-грузински), и проблема фракционных разногласий еще ждет своего исследователя. С чем приходили на дискуссии грузинские меньшевики, можно попробовать в какой-то мере реконструировать по доступным работам Н. Жордании.
Жордания выступил на II съезде РСДРП 2 (15) августа 1903 г. с критикой ленинской формулировки устава. Если высказавшийся в тот же день П. Б. Аксельрод обращал внимание на то, что она оттолкнет от партии солидных интеллигентных сторонников («Возьмем, например, профессора, который считает себя социал-демократом и заявляет об этом. Если мы примем формулу Ленина, то мы выбросим за борт часть людей хотя бы и не могущих быть принятыми непосредственно в организацию, но являющихся тем не менее членами партии»[476]), то Жордания подошел к проблеме с другой стороны. Он утверждал, что за бортом окажутся, напротив, рабочие: «У нас существуют социал-демократические комитеты, состоящие из нескольких передовых революционеров. Этот комитет стоит во главе местного рабочего движения. За этим комитетом, за этими главарями находится целая масса борцов, революционеров-рабочих, которые являются разносчиками прокламаций, собирают деньги, манифестируют на улицах, идут в тюрьму и ссылку, но которые не входят ни в комитет, ни в какие-либо другие организации. Неужели эти борцы, эти наши солдаты не члены партии? Неужели мы должны выключить их из партии? Кто же останется в партии? Одни генералы без армии. […] Тов. Плеханов сказал, что у народовольцев партия отождествлялась с организациями. Я верю этому, но не нужно забывать, что партия народовольцев была партиею интеллигенции, а наша партия есть партия массы, партия пролетариата. А массу нельзя включить в организации, это немыслимо при современном порядке России. Следовательно, наша партия должна состоять из организаций, этих двигателей партии, и массы борцов, которые стоят вне организации, но которые остаются членами партии. Поэтому принимать проект Ленина – значит дезорганизовать всю партию»[477] Здесь Жордания проводит четкую сегрегацию, исключая возможность приема рабочих в партийную организацию. Сам Ленин вряд ли имел в виду такое прочтение устава.
Уже в послереволюционной эмиграции в 1922 г. Ной Жордания опубликовал брошюру «Большевики», где от лица вынужденно покинувших Грузию меньшевиков изложил суть претензий к победившим оппонентам. В основе брошюры лежит критический разбор работы Ленина «Что делать?» (написанной в 1902 г. и ставшей базовым текстом в партийном строительстве), то есть Жордания обратился к тем самым исходным разногласиям. «Ленин выдвигает теорию об отношении интеллигенции к массе, развитой личности к неразвитой личности, революционного меньшинства к косному большинству», – писал Жордания, приводя в доказательство цитаты из ленинской статьи. «Как видите, автор выдвигает два основных положения: пролетариат, предоставленный самому себе, не может выйти из рамок трэд-юнионистского миросозерцания, социалистическое сознание вырабатывается независимо от рабочего движения интеллигенцией, и она потом вносит его извне в рабочую среду»[478]. Между тем, полагал Жордания, «весь современный социализм, весь марксизм тем и отличается от старого утопического социализма, что он объявляет социализм не достоянием группы или секты, находящейся вне рабочего движения, а наоборот считает, что само это движение, на известной ступени развития, неизбежно, «стихийно» превращается в социалистическое движение»[479]. Этот небесспорный постулат Жордания доказывал, прибегая к столь же небесспорному аргументу о том, что еще до появления первой русской марксистской группы «Освобождение труда» социал-демократическую программу написали двое рабочих, членов Северного рабочего союза Степан Халтурин и Виктор Обнорский[480].
При этом Жордания не стал вспоминать, что Обнорский до создания Северного союза русских рабочих (так правильно называлась эта организация) прошел через кружки чайковцев, Халтурин также начал с народнических рабочих кружков, затем стал народовольцем-террористом, то есть говорить о том, что они действовали вне влияния революционной интеллигенции, несколько странно. Однако это не мешало Жордании выстраивать свою линию. Науку, утверждал он, создает не пролетариат и не буржуазия, но «отдельные личности». «Добытые теоретические результаты социальной науки вносятся в пролетариат самими пролетариями, имеющими возможность ознакомиться с ними», а рабочая мысль и рабочее движение и в России, и в Европе предшествовали формированию мысли революционной социалистической интеллигенции[481] . Таким образом, по его мнению, ленинская теория «спасения народа сверху с помощью представителей имущих классов» не является марксистской, а унаследована у П. Н. Ткачева и народников, а «организационную систему партии «Народной воли» большевики просто-напросто списали и объявили социал-демократической организацией». Отсюда же и идеи Ленина о характере партии, о том, что рабочим движением руководят профессиональные революционеры из интеллигентов, организованные через партийную газету. «Это не социал-демократическая, а заговорщическая организация»[482].
Позиция Ноя Жордании теряет в убедительности от того, что он сам был не только интеллигентом с дипломами Тифлисской духовной семинарии и Варшавского ветеринарного института, но и происходил из дворян. И его критика в равной степени может быть обращена на меньшевистскую фракцию, ничем не отличавшуюся от большевистской по части стремления привнести социализм в рабочее движение. Предвидя такого рода возражения, он писал: «Партия была целиком в руках „социалистической интеллигенции“ во главе с Лениным, который чрезвычайно умело доставал большие суммы денег на содержание „профессиональных революционеров“ (члены партии никогда не вносили членских взносов). Конечно, в этом отношении в русских меньшевистских организациях дело обстояло тоже не особенно блестяще, но разница была та, что меньшевики стремились избавиться от этого недуга, от засилия интеллигентов, тогда как большевики порок возводили в добродетель. Что касается до грузинских меньшевистских организаций, то там дело обстояло диаметрально противоположно – партия жила исключительно на взносы членов-рабочих, которые сами выбирали все свои организации и были в партии полными хозяевами»»[483].
Пафос этих строк находится в очевидном противоречии с приведенным выше выступлением Жордании на II съезде, где он заявил о невозможности принятия рабочих в партийные организации. Жордания и в других случаях не стеснялся отступлений от фактов, например, описывая итоги голосования на партийных съездах, смело переиначивал их в свою пользу. По-видимому, последовательность и интеллектуальная честность не были сильными сторонами этого лидера грузинских меньшевиков.
Конец ознакомительного фрагмента.