— Какой там спать! Ухи чуть не лопнули.
— Ничего не поделаешь. Старпом приказал к утру счистить краску. — И я с силой долбанул скребком.
Центнер поварихиного тела отделился от палубы.
— До капитана пойду! — зычно крикнула она, топая вдоль борта.
Я еще злее загрохал скребком. Капитан и сам уже шел на шум. Он столкнулся с поварихой на узкой палубе. Оба заклинили друг друга между надстройкой и фальшбортом и с минуту качались из стороны в сторону, пытаясь разойтись. При этом повариха отчаянным усилием стягивала на себе халат, пола которого пыталась проследовать за капитаном.
Наконец, Пожалостин выбрался и подошел ко мне. Я с завидным усердием ухал скребком.
— Что ж вы, Юрий Петрович, — сказал капитан укоризненно, — сон экипажа нарушаете. Дисциплинированный товарищ, а тут…
— Понимаю, Борис Викторович, понимаю. Но сделать ничего не могу. Старпом приказал счистить к утру цемент и краску. — И я снова рванул скребком.
— Так я отменяю приказ! — закричал Пожалостин, стараясь перекрыть шум.
Я поднялся с четверенек.
— Видите ли, Борис Викторович, — сказал я рассудительно, — отменять приказ старпома — конечно, ваше право. Но ведь он второе лицо на судне. И если он говорит одно, вы — другое, получается анархия. Так ведь?
— Пожалуй, — согласился капитан.
— Вот я и думаю. Может, лучше будет, если он придет сюда и сам отменит свое указание?
— Вы правы, — поддержал меня Пожалостин.
Мне показалось, что капитан согласился не без задней мысли. Он был явно не против проучить старпома.
— Да, да, совершенно с вами согласен. Сейчас распоряжусь: пусть, действительно, он отменит. А то неэтично, понимаете.
Пьяного сна Халина даже мой грохот не потревожил, а уж стук в дверь и подавно. Но Пожалостин довел игру до конца. Он открыл дверь каюты старпома ключом-дублером и, нещадно растолкав Халина, заставил его выползти на палубу. Старпом добрался до гальюна, хватаясь за все, что попадалось под руки.
— Отменяю приказ! — прошелестел он слипающимися губами, и на лице его была такая мука, что у меня даже жалость к нему шевельнулась.
Сюжет с гальюном на том и кончился. И это весьма важное и полезное на любом судне помещение перестало играть какую бы то ни было роль в наших отношениях со старпомом.
Но сами наши отношения, естественно, не улучшились.
Бревно
Мы шли уже по реке Сухоне, по которой в те годы еще велся молевой сплав леса. На плесах бревна расползались во всю ширь русла. Зато в узких местах бревен скапливалось так много, что иногда казалось, будто «омик» пробирается по хлюпающему деревянному настилу.
Бревна покачивались в воде и, словно древние тараны, целили своими комлями в наше судно. Впрочем, удары о борт были не очень опасны. Все же плывущее бревно — не таран, и хоть тонка обшивка «омика», но уж толчок бревна выдержит. Зато винт и руль могли от могучих стволов сильно пострадать. Потому Пожалостин на время перехода по Сухоне установил вахту на корме. Здесь по очереди дежурили я и Герка. Вахтенный устраивался на самом срезе кормы с багром в руках. Как только какое-нибудь бревно начинало опасно надвигаться на винт, надо было упереться в него багром и отогнать в сторону.
И вот раз, когда мы миновали очень трудную, зажатую высокими берегами узость, когда русло стало немного пошире, Герка зазевался и не заметил, как толстенный сосновый кряж прокрался к нам под корму. Вернее заметил, только на несколько секунд позже, чем нужно. Он ткнул багром в бревно, уперся ногами, но сильный удар отшвырнул его к надстройке. Герка закричал, и старпом мгновенно застопорил машину. Вероятно, это и спасло наш винт.
По судну зазвенел аврал. Я в это время дремал в каюте, отдыхая после вахты. Когда я прибежал на корму, там уже собрался весь экипаж. Герка замазывал йодом раскровавленное багром плечо. Из-под кормы наискосок торчало здоровенное бревно. Оно заклинило руль. Судно стало неуправляемым. Нас медленно несло по течению. Впереди, примерно километрах в двух от нас, река делала крутой поворот, и «омик» могло подбить к пологому берегу, у которого на карте была обозначена мель.
Словом, надо было как можно быстрее выдернуть бревно. Его попытались раскачать двумя баграми. Ствол с места не сдвинулся.
Герка считал себя виноватым в аварии. Никому не сказав ни слова, он стал раздеваться. Пожалостин заметил это и рявкнул с несвойственной ему решительностью:
— Прыгать за борт запрещаю!
Хотя в этом месте бревна встречались чуть пореже, чем в пройденной узости, но все же было их множество и на поверхности, и на глубине в полметра-метр. А человеческое тело — не обшивка судна. Одного даже мягкого удара ствола в голову ему более чем достаточно.
— Я осторожно, — попросил Герка.