На меня старпом смотрел волком. И чем больше я преуспевал в матросской работе, тем больше он зверел. Я его тоже ненавидел — особенно за Герку. И не скрывал своей ненависти, но выразить ее мог только взглядом или злой репликой. Старпом же старался найти иные способы. Сперва понемногу, а потом все въедливее он стал придираться ко мне. Методы у него были простые — те, которыми издавна пользовались армейские фельдфебели: здесь грязь, тут не убрано. Но со мной они не очень-то проходили. Тщательно выдраить палубу я считал для себя делом чести. Концы тоже были всегда аккуратно сложены. А внутренние помещения убирала радистка, за что получала, вдобавок к зарплате, полставки матроса. В общем, я быстро освоил все нехитрые свои обязанности. И придираться старпому становилось все трудней.
Тогда он весь пыл сосредоточил на гальюне. Халин был уверен, что приборку гальюна я воспринимаю как нечто унизительное, и тут-то он меня допечет. Но я дома, когда мать бывала занята, сам убирал квартиру, и выдраить унитаз было для меня столь же обычным делом, как и натереть пол. А на судне, кроме резиновых перчаток, квача и тряпок, в мое вооружение входил шланг, напор воды в котором был столь зверским, что расправиться с любой грязью ничего не стоило. Словом, наш мужской гальюн постоянно сиял.
Однако, видимо, в мозгу старпома никак не укладывалось, что с помощью гальюна нельзя унизить человека. Потому он заметил мне как-то, что на кафельном полу в гальюне в нескольких местах со времени постройки присохли шмоты масляной краски и цемента.
— Выдрай! — велел он. — Каждый сантиметр! Чтоб ни кусочка не осталось.
— Инструмента нет, — спокойно возразил я.
— Я тебе найду инструмент! — прошипел старпом. — А солярки Герка даст. Ты мне выдраишь палубу в гальюне!
Освободившись с вахты, он спать не пошел — облазил все судно и в конце концов отыскал где-то железку с острым краем — нечто вроде скребка. А Герка, немного смущаясь, вручил мне банку солярки.
— Такова матросская участь! — сказал он. — Швабра, кранцы, кнехты, трос — вот что должен знать матрос.
Если б забота о чистоте кафеля не имела умысла, я бы и этот приказ выполнил. Но намерения старпома были ясны. И я твердо решил, что краска и цемент так и останутся на гальюнной палубе. Дня три я просто не притрагивался к скребку и солярке. Обнаружив это, старпом потребовал отчета, почему не выполняется приказ. В самой мирной и непринужденной манере, даже с улыбочкой я сказал:
— Да все некогда.
— Что? — Старпом задохнулся от ярости. — То есть как это некогда?
Я так же спокойно напомнил ему, что часов по семь отстаиваю на руле, драю палубу и прочее. И закончил прямо-таки доверительным тоном:
— Вот так, понимаешь, целый день. До кафеля просто руки не доходят.
— А мне плевать! — гаркнул старпом. — Хоть всю ночь чисть. Но утром чтоб был порядок.
Я почти нежно сообщил, что этой ночью несу охранную вахту, и потому до пяти утра буду единственным бодрствующим на нашем «омике» и флагманском.
— Ответственность большая, — сказал я. — Нельзя отвлекаться.
— Хватит дискуссий! — отрезал старпом. — Ночью займись. Не будешь кемарить в верхнем салоне. Сделаешь дело.
Он был уверен, что победа осталась за ним, но пока мы спорили, я уже придумал, как обернуть против старпома его же приказ. Потому я немедленно согласился. С ангельской кротостью я сказал:
— Хорошо, раз ты настаиваешь, будет исполнено.
— То-то же! — раздельно произнес старпом. — Здесь тебе флот, а не симпозиум какой-нибудь.
Я и это замечание проглотил, вроде бы безответно, даже кивнул в знак согласия.
На ночь наш «омик» пришвартовался к какому-то заваленному хламом пирсу.
Около трех ночи с берега раздалась похабная песня, и на берег выкатились Халин и Герка. Оба едва держались на ногах. И все же в мозгу старпома его приказ, видимо, засел крепко, ибо он спросил меня заплетающимся языком:
— Гальюн вычистил?
Я поспешил успокоить Халина в его же манере:
— К утру все будет о’кей.
— Смотри! — погрозил он мне пальцем.
Целый час я выжидал. И только когда из каюты старпома перестало доноситься бормотание и раздался богатырский храп, я взялся за дело. Впрочем, чистить пол, как говорилось, не входило в мои намерения. Я просто стал водить скребком по кафелю. Скребок, скользя по кафелю, превратил «омик» в набат. Не прошло и двух минут, как, зябко кутая в халат огромное тело, предстала передо мной повариха.
— Сказився, что ли? — испуганно завизжала она.
— А что, спать мешает? — посочувствовал я.