— Не поднимай волну, салага. Говорю ж тебе — три месяца и пять дней страсть копил.
— Да тебе приз должны были дать! — взвизгнул Герка.
— Дали! — сказал Халин мрачно. — Дали приз девицы. Через три дня я ихний приз почувствовал. Месяц потом лечился у частника. Десять лондонок как отрезало. И невеста узнала — отреклась. Жалко — такой красотки больше на моем пути не попалось.
Халин замолчал, а потом добавил с неожиданным оптимизмом:
— Но мы к любви от этого доверья не теряем, за девочками-милками во всех портах шмаляем.
Герка вдруг сказал в каком-то странном порыве:
— Хочешь, расхлебай, я для тебя Есенина заделаю?
— Ага, — сказал Халин, — заделай. Самое время.
И Герка «со слезой» стал выдавать «Я хотел, чтоб сердце билось меньше».
Хотя смысл стихов был диаметрально противоположен заявлению старпома, он почему-то растрогался:
— Ну и молоток! А еще можешь?
И Герка «заделал»: «Что ты смотришь синими брызгами или в морду хошь».
Старпом был в восторге:
— Ну, молоток! Талант, за душу хапает! — Он явно пьянел все сильнее. — С чувством выдал. — И Халин сам неожиданно перешел на стихи. — Нет, он не Байрон, он другой, еще неведомый избранник, по должности — второй механик, но с поэтической душой.
— Спасибо, друг, — сказал Герка. — В самую точку. Как раз про меня.
Мы повернули обратно к нашим судам. За всю прогулку, я, насколько помню, не сказал ни слова. Смешно, признаться, но в тот вечер я настолько был поглощен желанием стать своим в этой компании, что и все рассказы старпома воспринимал просто как забавные морские байки.
«Наш микросоциум»
Еще когда я учился в школе, мы с матерью однажды стали размышлять о том, как лучше назвать наше сообщество. Можно бы, конечно, семьей. Но все же это звучит странно — семья предполагает жену, мужа, а мы оба холостые. Да и разные бывают семьи, иные держатся неизвестно на чем — так, на честном слове, а наше с ней сообщество всегда строилось на таком глубоком духовном единстве, что ни она, ни я совершенно не мыслили жизни друг без друга.
После обсуждений и споров было рождено название «наш микросоциум». Конечно, тоже неточно, но нам понравилось. Во всяком случае, нам было понятно, о чем идет речь, никому чужому мы про свое название не сообщали, потому критических замечаний слышать не приходилось.
Но главное, конечно, не в названии. Главное, что наш микросоциум не раз показал свою абсолютную надежность. Потому оба мы очень им дорожили, берегли и охраняли как могли.
Я рос без отца. Он погиб, когда мне исполнилось четыре года, и я почти не помню его, а представление о нем составил позднее, из рассказов взрослых. Он был физиком-экспериментатором. Высоченный, здоровый парень. Его так все и называли — парнем: он умер в тридцать семь лет. Говорят, был человеком страстным, торопливым, азартным. Азартность и подвела его. Он работал на одном из первых в стране реакторов. И однажды, когда обнаружилась какая-то неполадка, грозившая надолго остановить его эксперименты, сам полез ее исправлять. Словом, получил большую дозу радиации. Единственное, в чем ему повезло — недолго мучился, оттого и остался у всех в памяти здоровым парнем.
Мать десятью годами моложе отца. Когда она родила меня, ей было двадцать три. Когда отец умер — двадцать семь. Почти столько же, сколько мне в то время, о котором я пишу. В таких случаях обычно говорят: трудно представить — почти столько же, сколько мне, а казалась такой взрослой. Мне это представить не было трудно. Никогда, сколько себя помню, не воспринимал я мать как существо из некоего взрослого мира. И разница в возрасте никогда не пролегала между нами как полоса отчуждения.
Мы пополам делили всякие домашние заботы, которые оба терпеть не могли, и поэтому научились расправляться с ними быстро и не слишком тщательно.
Когда мне было четырнадцать, мать сказала, что настало время засесть ей за диссертацию. И спросила, каково мое мнение по этому поводу. Она воспринимала и это как наше общее дело, ибо я должен был сознательно принять на себя дополнительный груз забот. Я, конечно, согласился: нехитрые атрибуты нашего быта — пельмени, пакетный суп, антрекоты из соседней «Кулинарии» — были освоены давно. С диссертацией мать провозилась долго и защитилась лишь в тот год, когда я кончил университет.
Не стану подробнее распространяться о нашем житье. Скажу только, что это было не просто доброе сосуществование, это всегда было общение, интересное и умное, которое каждому из нас стало с годами необходимым.
При этом мать не превратилась в монашку, за что я очень ей благодарен, ибо не чувствую на себе груза испорченной ради меня жизни. Память об отце она хранила, но не в том древнем смысле, когда женщина, став вдовою, превращает себя в мемориал умершего мужа. Словом, как я сейчас понимаю, были у нее и новые увлечения, и любови, и романы. Да и как иначе! Она у меня прехорошенькая. Небольшого роста, плотно сбитая аккуратная фигурка. Глаза у нее карие, большущие, но не кукольные — умные, живые, быстрые в смене выражения. Она всегда выглядит лет на десять, а то и пятнадцать моложе своего возраста и совсем непохожа на многих ровесниц, которые давно уже расползлись, как квашни, и превратились в груды сала.
Однажды, когда я учился в десятом классе (а я из-за роста и сложения всегда казался старше своих лет), нас впервые приняли за «парочку». Мы пошли в театр на Таганке, как у нас называлось, «на арапа» — то есть в надежде стрельнуть у входа лишние билеты. Чтобы лучше ловилось, разошлись в разные стороны. Матери всегда в таких делах везло. Один билет ей попался почти сразу, но со вторым что-то долго не получалось. Наконец, я увидел — мать машет рукой. Подошел, она стоит рядом с каким-то седым франтом.
— У тебя полтинник есть? — спросила мать. — Я рассчитаться не могу.
Я достал мелочь.
Франт посмотрел разочарованно: