В тот вторник, выйдя на улицу из массивного здания института, еще слыша застрявший в ушах крик Большого: «Проваливайте!», я понял — домой спешить я не буду. Одиночество не пугало меня. Но я предполагал: начнутся телефонные звонки, может подскочить Маркин. А этого мне вовсе не хотелось. После двух бурных объяснений во всем своем существе я чувствовал пустоту. Если можно так выразиться — пустота заполнила меня. И единственное, на что я был способен — это делать однообразные автоматические движения. Вот я и пошел по улице, неспешно переставляя ноги, сам не зная зачем и куда. Ходьба не доставляла мне никакого удовольствия. Но ни в троллейбус, ни в автобус я не садился, а брел себе и брел. Останавливался у витрин, смотрел, но в мозгу ничего не отражалось, было совершенно безразлично, что там за стеклом, магазин или аквариум — люди ли ходят, рыбы ли плавают.
Потом я с удивлением обнаружил, что иду уже по центру, а взглянув на часы, установил, что передвигаюсь без малого три часа. И тут во мне прорезалось острейшее чувство голода. Я забрел в ближайшее маленькое кафе с высокими столами, за которыми полагалось есть стоя.
Выйдя из кафе, я осознал, что надо дать отдых ногам, и сел покурить в ближнем скверике. Затем быстрым деловым шагом направился к метро и поехал домой. Как ни тянул я время, дома оказался все же раньше матери. Я переоделся, умылся и завалился на диван, отметив про себя, что, наверное, теперь по многу часов буду мять сероватую его обивку.
Мать появилась вскоре и прямо с порога бросилась ко мне:
— Ну что?
— Теперь твой сын безработный.
— Сейчас расскажешь или за ужином?
— Можно за ужином.
— Тогда я мигом.
И тут зазвонил телефон.
— Подойди! — сказал я матери. — И, кто бы ни был, меня нет. Буду поздно.
Она скользнула в коридор.
— Да… Кого-кого? Простите, плохо слышно.
Высунувшись в проем моей двери и зажимая трубку, шепнула мне:
— Это Ренч.
Я отрицательно замотал головой.
— Ах, вам Юрия Петровича! Простите, его нет… Видимо, совсем поздно… Хорошо, передам. Обязательно передам, чтобы позвонил в любое время… Да-да, я поняла, это вам совершенно необходимо… Ясно, ясно… Хорошо… Всего доброго…
За ужином я автоматически ел одно за другим, не чувствуя вкуса. И хотя после недавнего обеда был еще сыт, поглотил какое-то невероятное количество пищи.
Пересказывая матери утренние разговоры, я испытывал противоречивое чувство. Вроде казалось, что произошли они бог знает когда — чуть ли не годы тому назад, и в то же время острота потери снова вернулась, и, воспроизводя свои и чужие слова, я волновался и все переживал заново.
— Ну и хорошо, — сказала мать, блестя глазами. — Я, честно признаюсь, не могу представить более верной модели поведения. Одного не понимаю — почему ты так жесток с Ренчем?
— Он не должен был поверить, что я подлец.
— Но чертов телефонный звонок из журнала! Ведь это звучало так убедительно.
— Тебя бы он убедил?
— Не задавай глупых вопросов.
— Вот и его не должен был убедить.
— Сравнил! Я и Ренч — совсем не одно и тоже. Имеешь ли ты право так рубить с плеча?
— Имею! — Я говорил и одновременно додумывал до конца те еще не совсем самому ясные соображения, которые, хоть я того и не подозревал, пробивали в этот день себе дорогу через пустоту и безмыслие. — Ренч сегодня встал для меня на одну доску с Большим.
— Ну, это уже явный перехлест.
— Нет, не перехлест. Я не говорю об их тождестве, не ставлю знака равенства. Но как повернулись тот и другой во взаимоотношениях со мной? С Большим все просто. Ему нужен был человек, готовый отдать ему часть своих мыслей. Он не против, чтоб не безвозмездно. Готов двигать, помогать строить карьеру, то есть содействовать в том, что сам почитает главным. Здесь — обмен, почти товарно-денежные отношения. Но зачем Большому нужны чужие мысли? Ведь он понимает, что новых скачков в карьере уже не сделает — поздно. А прежнее место и без этого удержит. Значит, весь обмен затеян для одного — для комфорта, для того, чтобы в глазах кого-то, на кого он ориентируется, выглядеть ученым. Таков его способ самоутверждения. Верно?
— Верно. Но причем здесь сходство с Ренчем?