— He знал, что вы с кавалером! Ни за что бы билета не продал.
Тут я прыснул, а мать толкнула меня локтем в бок: молчи!
Когда мы зашли в фойе, я сказал обиженно:
— Тебе стыдно признаться, что я твой сын?
Она щелкнула меня по носу:
— Ну и балда же ты: мне стыдно! Ты побежишь на свой бельэтаж, а я с этим типом весь спектакль буду одна сидеть. Он узнает, что ты не кавалер, тут же начнет приставать, у него же глаза сальные.
— Пусть попробует! — резанул я.
— Ну вот, — рассмеялась мать, — еще не хватает, чтоб ты дрался, отстаивая мою честь. Сама отстою, не бойся. Просто мы промолчали — и вечер обойдется без дурацких разговоров. Элементарная логика, кавалер!
Потом за «парочку» нас принимали не раз, и это очень нас забавляло.
Когда я кончал школу, к нам в дом зачастил журналист Алексей Семенович, бородатый человек лет сорока пяти. Он объездил почти весь Союз, да и вообще полмира, забирался в такие уголки, о которых никто не знал, и мастерски умел рассказывать о своих путешествиях. У него была забавная манера — он работал под простачка, хотя был человеком весьма образованным, обладал гибким и острым умом. Он любил дурачить материных подруг — затевал спор, долго разыгрывая из себя полного невежду, а потом вдруг вставлял в речь два-три замечания, из которых становилось ясно, что суть дела он знает куда лучше своих разумных оппоненток.
По тому, как радовалась мать его появлению в доме, его телефонным звонкам, по тому, как смотрел он на мать, я понимал, что это серьезно, и искренне радовался. Сыновнего эгоизма я был лишен. Возражения детей, которые мешают матерям выходить замуж — этот сюжет часто проходит в фильмах — казались мне всегда вздорными и нелепыми. И я очень надеялся, что они поженятся. Но проходил месяц за месяцем, а все оставалось по-старому. Алексей Семенович время от времени появлялся у нас, мать часто ездила к нему, предупреждая меня, что вернется поздно, и я уже понемногу начинал злиться на бородатого журналиста за столь двусмысленное поведение. Так продолжалось примерно год.
Однажды Алексей Семенович позвонил днем. Я удивился: что он, не знает — мать в это время на работе. Но он сказал, что хочет поговорить со мной с глазу на глаз, и просил не рассказывать матери ни о его звонке, ни о нашей встрече. Я ехал на это странное свидание встревоженный, совершенно не представляя, о чем он хочет говорить со мной. Этот обычно медлительный, уверенный в себе человек был суетлив и взвинчен. Он затащил меня в кафе-мороженое, долго выбирал, что именно заказать, рассуждал о достоинствах разных сортов мороженого — и все это как-то сумбурно, сбивчиво, прыгая с одной темы на другую. Когда подошла официантка, он вдруг спросил меня, не хочу ли я выпить. Я отказался.
— А я, Юра, выпью полтораста коньячка. Для храбрости. Ты не возражаешь, а?
Официантка ушла. Он снова заерзал на стуле. А потом опять попросил меня не рассказывать матери про наш разговор. При других обстоятельствах я бы разозлился на него: я ведь уже обещал молчать, что он, не доверяет, что ли? Но я не разозлился, потому что, пожалуй, впервые видел, как боится взрослый человек разговора со мной. Наконец нам принесли заказ. Он схватил стакан, выпил залпом и сразу заговорил, будто понял, что последняя отсрочка использована и надеяться теперь уже не на что.
— Понимаешь, старик, — сказал он и осекся, потому что никогда так меня не называл. — Понимаешь, Юра… Ну, в общем, извини, если что нечетко сформулирую. Это для меня очень важно. И тут многое от тебя зависит. То есть я хочу сказать, — решение за тобой. Хоть ты и мальчишка, а речь идет о двух взрослых людях. Ну, в общем, о судьбе.
Он запутался окончательно, откинул со лба волосы, и вдруг рассмеялся.
— Фу, черт! Ну и говорю. Язык, словно жернов. Тебе, наверное, смешно?
— Нет, — сказал я, — не смешно. Я понимаю: вы волнуетесь.
— Вот именно! — подхватил он. — Ну, да не про то речь. Давай-ка я сразу быка за рога. Ты ведь уже не совсем пацан и понимаешь, что я люблю Ксению.
Я кивнул, но при этом покраснел, я все-таки был еще совсем пацан, а речь шла о матери. Мое смущение как бы придало ему силы:
— И она меня тоже любит. И я, естественно, хочу на ней жениться. Это не просто так, как бывает у людей моего возраста, — поиски тихой пристани. Это — любовь! Очень тебя прошу, поверь мне. В сорок пять такими словами не швыряются. Ну вот теперь мы добрались до главного. Главное в том, что она не хочет. Любит, а замуж идти не хочет. И почему, сколько я ни спрашивал, она сама толком не говорит. Но догадаться, вроде, нетрудно — дело в тебе. Вот я и позвал тебя, чтобы, — он снова заерзал на стуле, — чтобы, как бы это выразиться? Ну, агитировать тебя, что ли. Я, понимаешь, ей-богу, хороший мужик. И не дурак, сам видишь. Словом, я к тебе за этот год привязался. Ты пойми, я не зануда, жить тебе не буду мешать. И в отцы напрашиваться не буду, я же не бестактный. В общем, ты сам определишь статут наших отношений. Ну, вот так. Ну что я еще могу сказать? Понимаешь?
— Конечно! — заторопился я. — Очень хорошо это, Алексей Семенович.
Голос у меня дрожал, а так как он ломался в это время, то еще прыгнул с баса на фальцет. Если в последнее время и появилась у меня какая-то злость на этого человека, то пропала она сразу. И я поспешил объяснить, что матери я никогда ни в чем и не собирался мешать. Это признание его насторожило.
— Почему же она тогда не соглашается?
Я пожал плечами:
— Хотите, я сам с ней поговорю?
— Поговоришь? — Алексей Семенович искренне удивился такому повороту: он ожидал встретить противника, в лучшем случае человека нейтрального, а я оказался союзником, выразил готовность помочь ему. Вся эта перемена настроения мгновенно отразилась на его бородатом лице.
— А что? — сказал он весело. — Почему бы тебе действительно не поговорить с матерью. Ведь я тебе Америку не открыл — ты сам все видел. И можешь поговорить с ней, не упоминая про нашу встречу. Просто так, от себя, а?
— Конечно, от себя, — согласился я. — А то она еще возьмет и обидится.
— Вот-вот, — подхватил он, — этого я больше всего боюсь. У нас за целый год ни одной обиды, ни одной ссоры. Ксения — поразительная женщина.