Сошлись мы с Николаем уже в самом конце учебы — готовили дипломы у одного научного руководителя. И работу свою Маркин сотворил не без моей помощи. О том, как это все было, я расскажу позже. Сейчас лишь замечу, что после защиты Николай проникся ко мне пылкой любовью, объявил себя моим «вечным вассалом» только ради того, чтобы не расставаться со мной, выпросил распределение в наш институт, собирался идти к Ренчу, но, испугавшись его знаменитой проверки, от этой идеи отказался и вынужден был довольствоваться не столь знаменитой лабораторией, хотя и близкой к нам по профилю. Из-за того, что его лаборатория находится в основном здании института, виделись мы на работе редко, но Маркин время от времени заезжал ко мне. Из его рассказов у меня складывалось впечатление, что теперь он, наконец, всерьез занялся наукой и даже кое-чего достиг. А о его общественной деятельности — он стал председателем совета молодых специалистов — в институте отзывались весьма одобрительно даже закоренелые скептики, убежденные, что от всех этих советов никакого толку, одна показуха.
Я усадил Маркина на тахту, сунул ему в руки первую попавшуюся книгу и велел ждать, «пока поставлю точку». Он безропотно подчинился, словно настоящий вассал, открыл книгу на случайной странице и углубился в нее, будто сразу набрел на что-то необычайно интересное. Однако когда я освободился, чтение он бросил в ту же секунду.
Я взглянул на переплет книги. Это была основательная работа о трудных случаях английской грамматики.
— Занимательно? — спросил я, ткнув пальцем в книгу.
— Ничего, — отозвался Маркин весело. — Умное сочинение, хотя вообще-то я французский учил.
Мы оба расхохотались. И с этой секунды я уже больше не жалел, что пришлось бросить работу. Устал я изрядно, да и тошно было заниматься явно пустым делом, но сам бы оторваться не решился. А тут благовидный повод — гость пришел.
Мать быстро собрала на кухне импровизированный ужин. Николай за столом травил байки из институтской жизни. Я давно знал, что у него острый глаз, да и актерский талант его еще с университетского времени получил признание, а в этот раз Маркин был особенно в ударе. Мы с матерью то и дело покатывались со смеху.
Словом, в тот вечер я вдруг ощутил, как истосковался по самому простому человеческому общению, и бесконечный монолог Николая доставлял мне истинное наслаждение. Мать тоже была довольна. Отдышавшись после очередного маркинского номера, когда он удивительно точно пародировал своего завлаба, она сказала с укором:
— Вот, Юрка, с тобой каждый день видимся, а я не знала про ваш институт и десятой доли того, что Николай рассказал.
— Сам не знал! — попытался оправдаться я. — В провинции живем. От главных событий оторваны.
— Ваш упрек несправедлив, Ксения Евгеньевна, — поспешил воткнуться Маркин. — Я так себе — балагурю. А Юра настоящую науку двигает. Да еще как!
— Комплиментщик! — сказал я. — Ты даже толком не знаешь, чем я занимаюсь.
— Вот именно! — тут же подхватил Николай. — Собственно, я пришел к тебе по делу. Хочу кое о чем расспросить, а также имею одно ценное предложение. Ксения Евгеньевна, Вы не обидитесь, если я на часок уединюсь с Юрой?
Мать согласилась без особой охоты, и я, честно говоря, тоже.
Николай заметил это и, когда мы перебрались ко мне в комнату, сказал:
— Нет уж, сегодня тебе отвертеться не удастся. Вспомни, ты уже целый год обещаешь рассказать, чем занимаешься. Можно подумать — нарочно тянешь.
Упрек был справедлив, пришлось подчиниться. Но снова залезать в дела не хотелось, да и к тому же я имел предостаточно оснований сомневаться в глубине познаний Николая. Поэтому изложил все коротко, в самых общих чертах — о «плацдарме Ренча», «болотном» и «лесном вариантах», универсальных законах, пригодных для движения по «любой местности».
Я еще раз убедился, что суждение об «умной голове», доставшейся Маркину, вполне справедливо — смысл он уловил налету, что стало ясно по нескольким его замечаниям, брошенным вроде бы между делом.
— Все прекрасно, синьор, — сказал Николай, когда я закончил. — Одно хотелось бы знать: какие статьи по этим исследованиям вами подготовлены?
Несмотря на шутливый тон, в его вопросе чувствовалась серьезность и даже какой-то «волевой напор», весьма меня удививший.
— Мне вменяется в обязанность отвечать или могу уклониться? — Я старался вернуть нашему разговору прежний тон, каким обычно говорил с Маркиным.
— Отвечать! — потребовал Николай. — Уверяю тебя, это не праздное любопытство. Скажи, пожалуйста, ты что-нибудь писал про свои результаты?
— Нет, — ответил я покорно, сбитый с толку деловым тоном Николая, и, словно уже оправдываясь, добавил: — Руки не доходили.
— Вот-вот! — покачал головой Маркин. — У всех вас, молодых гениев, одна и та же история. Расхлябанность, прикрытая ссылками на занятость.
Выслушивать нравоучительные сентенции — не самое любимое мое занятие, тем более от Маркина.
— Ты можешь объяснить, куда гнешь? — спросил я резко.
— За тем и пришел, — миролюбиво ответил Николай.
Он рассказал, что их совет провел довольно солидное исследование того, как складывается карьера молодых специалистов в первые после университета годы. Результаты получились парадоксальные. Выяснилось, что быстрее всех растут — то есть становятся кандидатами наук — те, кто, по единодушному мнению коллег, руководства, преподавателей университета, не блистал талантом, но был старателен и трудолюбив, В том, что оценка их способностей не была ошибочной, убеждали представленные ими работы. Как правило, они были основательными — «крепко фундированными», как принято у нас говорить, но без ярких блесток, неожиданных идей — словом, лишенными именно того, что и составляет суть настоящей большой науки.
Те же, кто почитался людьми перспективными и кто на самом деле «выдавал серьезную продукцию», тянули с защитой лет по десять и в результате нередко оказывались в подчинении у ровесников, отнюдь не «поцелованных богом». Ситуация получалась нелепая, явно снижающая «мозговой потенциал» института.
— И вот возникла идея, — сказал Маркин, — создать условия, чтобы именно ваш брат шел в гору, как и должно быть, раньше других. Как ты на это смотришь?