Бегемот. Структура и практика национал-социализма 1933 - 1944 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Хотя философия Ницше и идеология национал-социализма содержат очень много общих признаков, между ними непреодолимая пропасть, так как индивидуализм Ницше выходит за пределы любого образца авторитарного строя.

Каков бы ни был окончательный смысл учения Ницше, его восприятие в Германии способствовало росту национал-социализма.[304] Оно предоставило национал-социализму духовного отца, обладавшего величием и остроумием, прекрасным безукоризненным стилем, способного ясно сформулировать возмущение и монополистическим капитализмом и поднимающимся пролетариатом. Свободное молодежное движение, так называемая bündische молодежь, особенно сильно протестовала против затхлости буржуазной культуры, против самодовольства протестантского духовенства, против традиционных форм национализма, против правления бюрократов и штабных генералов, профсоюзных боссов, индустриальных баронов, финансовых посредников — короче, отвергала весь мир буржуазной культуры. Но так же, как и Ницше был неспособен заменить осуждаемый им мир и христианские учения чем-то, кроме рафинированного натурализма, дарвиновского учения о естественном отборе, так и свободное молодежное движение, давшее очень многих национал-социалистических лидеров, не сумело разработать новую философию, за исключением морального и религиозного нигилизма, который, как и любое нигилистическое движение, в конечном счете вел к одобрению любой власти, достаточно сильной, чтобы сокрушить своих оппонентов. Опять-таки именно средний класс был наиболее глубоко затронут антихристианством Ницше. Протест против мира, который не удовлетворял его амбиции, и против системы ценностей, которая накладывала на него нравственные ограничения, выражался в антихристианском и антиеврейском движении.

V. ВЕЛИКИЙ НЕМЕЦКИЙ РЕЙХ (ЖИЗНЕННОЕ ПРОСТРАНСТВО И НЕМЕЦКАЯ ДОКТРИНА МОНРО)

Для сторонника расовой теории она оправдывает «освобождение» Германии от иностранного владычества и включение в великую Германию обширных территорий, населенных немцами. Расовое самоопределение привело Данциг, Мемель, Верхнюю Силезию, польский коридор, Судеты и провинцию Позен в рейх. На самых последних стадиях расизм мог даже служить идеологическим оружием против Англии и Соединенных Штатов, так как национал-социалисты объявили, что новая мировая война будет битвой между пролетарской расой и плутократическими демократиями.

Но никакие уловки воображения тем не менее не могут добиться, чтобы расизм или доктрина социального империализма оправдали германский «новый европейский порядок», завоевание бесспорно негерманских отсталых государств. Польша, Чехословакия, Болгария, Румыния и Югославия — это даже более «пролетарские» страны, чем Германия, а их народы не являются германскими ни с точки зрения «расы», ни с точки зрения истории. Их включение в рейх требует иного идеологического оружия, доктрины жизненного пространства (Lebensraum). Сам Гитлер разъяснил это понятие в обращении к рейхстагу 28 апреля 1939 г. Поводом была телеграмма президента Рузвельта о мире, выражавшая веру, что все международные проблемы могут быть улажены в дружеской дискуссии. В двенадцатом пункте своего ответа Гитлер говорил:

«Я отвечаю: теоретически мы можем поверить, что это исполнимо, поскольку во многих случаях здравый смысл мог бы на самом деле показать справедливость требований, выдвинутых одной стороной, и неотразимую необходимость уступок другой стороны. Например, согласно здравому смыслу, логике и всем принципам человеческой и высшей справедливости, нет, даже согласно законам Божественной воли все нации должны иметь равную долю благ в этом мире. Не должно быть так, чтобы одна нация предъявляла требования на такое жизненное пространство, с которым она не может справиться, так как нет даже 15 жителей на квадратный километр, тогда как другие нации вынуждены сохранять 140, 150 или даже 200 жителей на такой же площади. И ни в коем случае эти более удачливые страны не должны сокращать жизненное пространство народов, которые уже страдают, отнимая у них, например, колонии. Поэтому я был бы счастлив, если бы такие проблемы действительно были бы решены за столом переговоров».[305]

Жизненное пространство было главным лозунгом немецкого политического мышления начиная с раздела Чехословакии. «Восстание континента», говорила влиятельная «Frankfurter Zeitung», «заключается в окончательном исключении Англии из Европы. Европа начала освобождать себя от экономической и политической гегемонии Англии».[306] Жизненное пространство — это очень сложное понятие, требующее важных перемен в демографической политике и полного пересмотра традиционных концепций международного права. Оно получает предполагаемое научное облачение из геополитики, а его корни в немецкой традиции восходят к Средневековью.

1. Средневековое наследие

Тесно связанным с идеей жизненного пространства является понятие großdeutsche Reich. Национал-социалисты характерным способом ухватились за это понятие, с его традиционным и романтическим обаянием, и развили его до идеологической основы своего нового порядка.

Привлекательные качества этого лозунга бесспорно сильны. На протяжении всей борьбы последних шести или семи столетий европейской истории люди никогда не оставляли своих чаяний объединенной Европы, под единым политическим руководством, объединенной не грубой военной силой и экономической эксплуатацией, но общей философией. Проявления этих стремлений менялись от периода к периоду и от страны к стране. Но главная притягательность этой идеи была фундаментально неизменной.

Одним из ее наиболее ранних и наиболее глубоких выражений была идея Данте об имперском правлении, которое могло бы быть выражением humana avilitas.[307] Человечество — это политическое единство, основанное на сознательной преданности индивида этому единству, воплощающему общую культуру и общую философию жизни. Воплощением единства мог бы быть император, пребывающий в Риме и направляющий свои усилия на достижение мира и порядка. Он мог бы воплощать vis coactiva-, папа — vis contemplative. При совершенно различных обстоятельствах немецкий поэт XIX века Новалис (Фридрих фон Гаренберг) искал сходный выход из противоречий, дисгармонии и мелочности реального мира. В прекрасном эссе «Христианство или Европа» он также нашел возможность создания упорядоченного объединенного мира в романтическом возрождении средневековой идеи универсализма, воплощенного в личности христианского императора.

Величайший немецкий поэт XX столетия Стефан Георге сделал ту же саму тему центром своего творчества. Деятельность кружка Георге, который имел большое влияние на послевоенную культуру Германии (на исторические сочинения, например; школа создала замечательные биографии Цезаря, Шекспира, Гёте, Наполеона, Ницше, Клейста и Фридриха II Гугенштауфена), была постоянным протестом против механизации и коммерциализации современной жизни, против буржуазной цивилизации с ее торгашеским духом и ее дешевыми радостями наслаждения. Вместе с Данте и Новалисом как своими признанными предшественниками они мечтали о возрождении империи, сочетающей универсализм церкви и власть Римской империи. Длинная поэма Георге «Седьмое кольцо» идеализирует возвращение дней величайшего из германских императоров, Фридриха II Гогенштауфена.[308]

Все это было зерном для национал-социалистической мельницы. Имперская идея восходит к Священной Римской империи, она находит новое выражение в величайших литературных творениях современной Германии, и она вдохновляет обычного человека. Можно ли было найти лучшее оружие, готовое для того, чтобы быть преобразованным и приспособленным для целей новой империи?

Подход был тем не менее чрезвычайно грубым, так как идея рейха на самом деле несовместима с национал-социализмом. Альфред Розенберг однажды оказался достаточно честным, чтобы сказать следующее. Национал-социализм, писал он, не является наследником Священной Римской империи: совсем наоборот; он наследник борьбы германского народа против универсализма этой империи.[309] И однажды средневековая империя запуталась в клубке собственных противоречий. Не могло быть никакого единства в христианском понятии мирового порядка, гегемонии германского императора и демократических стремлений итальянских коммун. Вопреки папским требованиям универсальной власти, основанной на томистском понятии иерархии порядков, восходящих к универсальному порядку, императоры представляли собой «конституционную власть» Древнего Рима. Оба требования конфликтовали с римской идеей народного суверенитета. На самом деле Священная Римская империя как организованная сила германской нации оставалась мифом за исключением нескольких коротких лет.[310]

Случай Стефана Георге представляет поразительный пример неспособности национал-социалистов разрешить этот старый конфликт. На первый взгляд Георге кажется подлинным предшественником национал-социалистической идеологии; и эта характеристика его творчества является общепринятой. Печатный орган кружка Георге «Blatter für die Kunst» продолжал непрекращающуюся борьбу против натурализма и реализма в литературе.[311] Не борьбу против ненавистного реального мира, так как сам этот процесс мог бы привести к осквернению реальностью. Вместо этого Георге и его последователи бежали в царство искусства для искусства. Героический индивид должен преобразовать себя, а не мир. Он должен полагаться на веру, а не на разум, скорее на кровь, чем на интеллект, на природу, а не на общество.[312]

Родство этой героической фигуры с национал-социалистической идеей очевидно. Более того, именно Георге возродил термин Третий рейх (его последнее произведение и, по иронии судьбы, одно из самых слабых, называлось «Новый рейх»). Для него тем не менее это понятие было исключительно культурным. Оно не подразумевало установления прусской гегемонии над Европой. Когда дело дошло до окончательной проверки, Стефан Георге не принял национал-социализм. Он уехал из Германии в Швейцарию в сопровождении близкого друга, поэта Карла Вольфскеля, еврея. Он никогда не возвращался. Перед смертью в Локарно в 1935 г. он, согласно одному свидетельству, взял со своих друзей обязательство не допустить, чтобы его тело было возвращено в национал-социалистическую Германию.

После Георге немецкие сочинители все больше и больше увлекались идеей Третьего рейха. Мёллер Ван ден Брук приспособил ее к потребностям нового германского империализма.[313] Хотя он и настаивал, что «непрерывность немецкой истории» не должна быть забыта в программе Третьего рейха, Мёллер Ван ден Брук не может быть должным образом включен в один разряд со сторонниками возрождения имперской идеи. Он был, скорее, самым выразительным представителем новой теории социального империализма.

После публикации в 1938 г. посмертной работы Кристофа Стединга «Рейх и болезнь европейской культуры»,[314] с предисловием Вальтера Франка, президента института истории новой Германии, представление Стефана Георге о Третьем рейхе было полностью пересмотрено. Стединг руководствовался почти патологической ненавистью к культуре и «нейтралитету». Его книга — это всесторонняя атака на знание, образование и интеллект, на бесконечную «болтовню» демократии. Есть реальность — рейх — которая сильнее любой философии или теории. Любые культурные достижения, которые не признают имперскую идею, должны быть отвергнуты как ничего не стоящие и часто опасные. И поэтому, убеждает Стединг, неполитическая культура — это чуждое заимствование от нейтралов, нейтралы должны разделять бремя. Нейтралитет означает отказ от политических решений. Нейтрал рождается фарисеем; подобно рекламному агенту он протестует против варварства рейха и отказывается от собственной культуры. (Для нейтрала) не является добродетелью стоять на обеих ногах. Добродетель для него — хромать на обе ноги».

Книга Стединга, таким образом, воспринимает всю европейскую культуру как гигантский заговор против рейха и его предназначения. И ее враждебность к рейху — это болезнь европейской культуры. Историки культуры — такие люди, как швейцарец Якоб Буркхардт или голландец Хейзинга — враги; они спорят о застольных манерах и истории рейха с одинаковой серьезностью. Разве не сводил Буркхардт само государство к «простому произведению искусства, к простой нейтральной форме своей бесконечной концентрацией на интимных вещах, на внутренних процессах, а не на политике? Наряду с историками культуры, с Ницше и скандинавскими драматургами, Ибсеном и Стриндбергом, ненависть Стединга направлялась, в частности, и против сторонников диалектической теологии (Барта, Овербека, Тюрнейзена, Бруннера, Кьеркегора). «Планы Юнга и Дауэса, — писал он, — банк международных расчетов и диалектическая теология Карла Барта — это одно и то же». Такая сокрушительная критика позволяет только молчать. В конце концов культура нейтралов — это не только культура двойственности и посредственности, это также и культура уклонения. Иными словами, быть нейтральным — значит уклоняться от всего, что важно для рейха.

Только сильный рейх может гарантировать реальность Германии и Европы, может гарантировать, что «английский генеральный консул не будет поступать так, как ему понравится, с такой страной, как Норвегия». Только рейх может восстановить присущий науке признак — объективность. Под объективным имеется в виду политическое, так как только таким образом наука живет жизнью «полиса, государства, рейха». Этот рейх, правда, основывается на традиции Священной Римской империи; как политической реальности тем не менее, а не как культурной идеи. Неудивительно поэтому, что Стединг принижает Стефана Георге и Мёллера Ван ден Брука до философии Второго рейха. Они недостаточно едины с реальностью Третьего рейха. Даже такой национал-социалист, как психолог Юнг (не упоминая о Ницше), обвиняется в дуализме своего мышления.

Как раз то, что сам Стединг имел в виду под рейхом, совершенно туманно. Поскольку книга была издана в 1938 г., редактор Вальтер Франк осторожно заявляет в предисловии, что Стединг «обеспокоен не пересмотром политических границ, а пересмотром духовных горизонтов». Это очевидное искажение, ведущее свой род от столь же очевидных мотивов, могло бы быть отвергнуто Стедингом как интеллектуальная бессмыслица. Как раз включением в Германию Европы, или по меньшей мере древних территорий Священной Римской империи он в высшей степени и обеспокоен.

Таким образом, мы имеем еще одну иллюстрацию трудностей для национал-социалистической идеологии, вызванных понятием рейха. Расизм плохо приживается в книге Стединга. Хотя он и бросает случайный комплимент официальной философии, у него нет ничего, кроме презрения к антропологам, копающимся в прошлом в поисках особых расовых признаков. «Те, кто часто говорят о народе, ненавидят государство; „политиканы” поступают так же, как и их оппоненты, которые говорят о государстве и ненавидят народ». Раса — это не творческий элемент; это только грубый материал, из которого должен быть построен рейх.

Что же остается в качестве оправдания рейха? Не расизм, не идея Священной Римской империи и, конечно же, не какая-то демократическая бессмыслица вроде народного суверенитета или самоопределения. Остается только сам рейх. Он и есть свое собственное оправдание. Философские корни аргумента следует искать в экзистенциальной философии Хайдеггера. Перенесенный в царство политики экзистенциализм убеждает, что власть и могущество истинны: власть — это достаточное теоретическое основание для более сильной власти. Германия находится в центре, потенциально она является величайшей державой в Европе, она продвигается к тому, чтобы стать самым могущественным государством. Поэтому она оправдывается строительством нового порядка. Остроумный критик заметил относительно Стединга: «Из останков того, чем у Хайдеггера все еще остается трансцендентальный солипсизм, он воздвигает национальный солипсизм».[315]

Даже «национальный солипсизм» тем не менее порождает трудности для национал-социалистов. Это прекрасно иллюстрирует недавняя работа Генриха Трипеля «Гегемония: книга о ведущих государствах».[316] Книга представляет собой реалистический анализ реакционера, но тем не менее национал-социалистического конституционного юриста, анализ правовых и социологических признаков гегемонии. Гегемония определяется как ведущий признак одного государства против другого, и таким образом она оказывается посредине между влиянием и прямым господством. Начиная с совершенно иного подхода Трипель тем не менее движется параллельно Стедингу, определяя гегемонию в прямых терминах власти, лишенных любых культурных опор. Средневековая империя была двойной гегемонией; Третий рейх — это в значительной мере продолжение прусской традиции. Поскольку она является самым сильным государством в Европе, новая Германия может правомерно требовать еще большей власти.

Как добропорядочный консерватор, погруженный в традицию германского идеализма, Трипель обязан тем не менее искать нравственное основание лидерства и гегемонии. Он находит его в добровольном согласии последователей. Лидерство — это просто осуществление «энергичной, но умеренной энергии», политический лидер — это просто один из многих. Феномен лидерства и свободного согласия пронизывает собой все социальные и политические отношения. Молчание Трипеля относительно расового тождества между лидером и последователем, а также относительно метафизических качеств лидерства поразительно. Он создает простое уравнение: гегемония — это власть. Следовательно, огромная ценность книги заключается в ее разоблачающей функции. Официальный национал-социализм, с его гротескной метафизикой и псевдоантропологией, встретил его работу холодно.[317]

2. Геополитика

Вторая и гораздо более важная идеологическая опора экспансионистской программы национал-социализма — это геополитика. Геополитика, как предполагается, является научной основой понятия жизненного пространства. Термин Lebensraum фактически впервые использовался отцом геополитики географом Фридрихом Ратцелем в небольшой работе с таким названием, опубликованной в начале этого столетия. Даже у Ратцеля тем не менее эта «наука», которую он называл антропогеография, была не столько географией, сколько философией истории. Последующее развитие привело к устранению всех научных элементов и к замене их политическими аргументами, метафизическими рассуждениями и большим количеством бессмысленных формулировок.

Полное подчинение политической географии потребностям германского империализма было делом в основном двух людей: Рудольфа Челлена и Карла Хаусхофера. Челлен был шведским политологом (умершим в 1922 г.), чьи работы были переведены и широко циркулировали в Германии. Он ввел термин «геополитика» и сделал его модным. Один ученый сообщает о следующей истории: «На ярмарке в Лейпциге весной 1924 г. можно было увидеть эффектный плакат в выставочном зале издательств: трудолюбивый мужчина сверлил отверстие в глобусе, стоявшем ниже его колен, а выше находился заголовок «Политическая география — отличный бизнес».[318] Отличный бизнес не только для издателя, но также и для германских империалистов! Так как этот плакат говорил о чем-то большем, чем просто новый популярный интерес к геополитике. В 1924 г. Германия преодолела разрушительную послевоенную инфляцию, и ее империалисты начали приступать к использованию модной новой «науки». Именно в этот год геополитическая школа начала организовываться в рабочую группу и вышел первый номер «Zeitschrift für Geopolitik».

Самый неутомимый представитель геополитической школы — это Карл Хаусхофер, профессор географии в университете Мюнхена, основатель германской академии, генерал в отставке, путешественник — и учитель и друг Рудольфа Гесса. Начав еще до Первой мировой войны, Хаусхофер написал целую вереницу книг и статей о границах, власти и земле, о завоевывающих пространство державах, о геополитике Тихого океана и об общих теоретических вопросах.[319] Его самая популярная книга — «Weltpolitik von Heute», опубликованная в 1934 г. с посвящением Гессу и еще одному другу. Предисловие определяет ее цель как «осмысление больших пространств». «Zeitschrift für Geopolitik» — это домашний орган для Хаусхофера и его учеников. Столь же доступен им и «Raumforschung und Raumordnung», ежемесячный орган правительственного учреждения «Reichstelle für Raumforschung» (Федерального бюро по исследованиям пространства).

История геополитики имеет для нас не только преходящий интерес, потому что она предоставляет прекрасную иллюстрацию того способа, каким национал-социалисты перетряхивали и искажали уже существующие доктрины, чтобы приспособить их к собственной схеме идей и действий. Они не изобрели геополитику, так же, как они не изобрели и идею großdeutsche Reich. Что они сделали — так это использовали ее более успешно, чем ранние германские империалисты. Ратцель ввел термин антропогеография, чтобы обозначить предмет, касающийся природных факторов в человеческой жизни. Интерес к климату и другим географическим факторам был всегда значимым в исторических сочинениях. Весьма соблазнительно вернуться к Матери-Земле, постоянной, устойчивой, неизменной, как к первостепенному элементу в создании человеческой культуры. То, что искал Ратцель, было «механической антропогеографией»,[320] раскрывающей законы, регулирующие «простое отношение статичной земной поверхности и меняющегося на ней человечества».[321] Его главная тема — это связь между подвижным человеком и неподвижной землей: «Жизнь — это движение».[322]

[304] Cm.: Crane Brinton. Nietzsche. Cambridge (Mass.), 1941, esp. P. 172243. К несчастью, Бринтону не угрожает реальное распространение идей Ницше среди различных групп германского народа и преобразование его идей в процессе популяризации. Эту важную задачу все еще предстоит решить. Такой Ницше никак не вписывается в авторитарный порядок идей, восхитительно воспроизведенный Альфредом фон Мартином. Alfred von Martin. Nietzsche und Burckhardt. Munich, 1941, esp. P. 33.

[305] Kuczynski R. R. Living Space and Population Problems (Pamphlets on World Affairs. N 8). New York, 1939. P. 4–5.

[306] Frankfurter Zeitung. 1 October 1939.

[307] Fritz Kern. Humana Civilitas. Leipzig, 1913, esp. P. 33.

[308] Прекрасный анализ Стефана Георге: Paul Rosenfeld. The Nazis and Stefan George // The New Republic. 28 October 1940.

[309] Alfred Rosenberg. Gegen Tamung und Verfalschung // Gestaltung der Idee. Blut und Ehre. II. Band, Munich, 1936. P. 15–19.

[310] Fedor Schneider. Rom und der Romgedamke im Mittelalter. München, 1926. P. 221.

[311] Wolters F. Stefan George und die Blatter für die Kunst. Berlin, 1930.

[312] Прекрасный анализ этого аспекта философии Георге: Herbert Marcuse. Der Kampf gegen den Liberalismus in der totalitaren Staatsauffas-sung // Zeitschrift für Sozialforschung. 1934 (3). P. 161–195, esp. P. 162.

[313] Das Dritte Reich. 3rd ed. / Ed. by Hans Schwarz (first ed. 1922). Hamburg, 1931. P. 300; partial trans, by E. O. Lorimer. Germany’s Third Empire. New York, 1941.

[314] Christoph Steding. Das Reich und die Krankheit der europaischen Kul-tur. Hamburg, 1938. Прекрасный обзор в кн.: Gunther Stem. Studies in Philosophy and Social Science. 1939 (VIII). P. 464–468.

[315] Stern. Op. cit.

[316] Heinrich Triepel. Die Hegemonie. Ein Buch von führenden Staaten. Stuttgart and Berlin, 1938.

[317] Roger Diener. Reichsproblem und Hegemonie // Deutsches Recht. 1939. P. 561–566.

[318] Otto Haussleiter. Rudolf Kjellens empirische Staatslehre und ihre Wur-zeln in politischer Geographic und Staatenkunde // Archiv für Sozialwissen-schaft und Sozialpolitik. 1925. Vol. 54. P. 157.

[319] Charles Kruczeiuski. Germany’s Lebensraum // The American Political Science Review. XXXIV. 1940. P. 964–975.

[320] Friedrich Ratzel. Anthropogeographie. Vol. I, 2nd ed. 1899. P. 21.

[321] Op. cit. P. 33.

[322] Der Lebensraum. Eine biographische Studie (Festgabe für A. Schaffle). Tubingen, 1911, p. 14.