По мере того как Дейзи росла, ее мать все яснее понимала, что в «Давкоте» по воле Провидения поселилось благословенное существо, столь же безмятежно спокойное и любящее, как то, что помогало превратить старый дом в настоящий домашний очаг, и Мег стала молиться, чтобы ее миновала утрата, подобная той, что не так давно заставила всех их понять, как долго они, сами того не зная, принимали у себя в доме ангела. Дедушка Дейзи частенько называл ее «Бет», а бабушка смотрела за нею с неустанной заботой, будто старалась искупить какую-то давнюю вину – ту, что ничей иной взгляд, кроме ее собственного, не мог разглядеть.
Деми, как истый янки, был мальчик с пытливым складом ума, желавший все знать, и его очень тревожило то, что он часто не получал удовлетворительного ответа на свои вечные «для чего?» и «почему?».
Кроме того, он имел склонность к философии – к величайшему удовольствию деда, который любил вести с ним беседы в чисто сократовском духе[261], во время которых драгоценный ученик порою, к вящему удовольствию дамской части семейства, приводил своего учителя в некоторое замешательство.
– Почему ходют мои ноги, деда? – как-то вечером, отдыхая после предпостельного буйства, спросил маленький философ, разглядывая эту активнейшую часть своего организма с задумчиво-созерцательным видом.
– Их заставляет ходить твой маленький мозг, Деми, – ответил мудрец, уважительно погладив светловолосую голову мальчика.
– А что такое – «маненький моск»?
– Это то, что заставляет двигаться все твое тело, как та пружинка, что двигала колесики в моих часах, когда я тебе их показывал.
– Откой меня, хочу видеть, как оно ходит квугом.
– Я не могу тебя открыть, так же как ты не можешь открыть часы. Тебя заводит Бог, и ты ходишь, пока Он тебя не остановит.
– Я ходю? – И карие глаза Деми стали еще больше и загорелись – ему пришлась по вкусу новая идея. – Он заводит меня, как часы?
– Да, но я не могу показать тебе как, ведь это делается, когда мы не видим.
Деми пощупал свою спину, словно ожидая найти там место завода, как у часов, а затем серьезно заметил:
– Я удадал – Он это делает, когда я спю.
Последовало весьма аккуратное объяснение, на что обеспокоенная бабушка вопрошающе промолвила:
– Дорогой, ты полагаешь, это хорошо – говорить с нашим малышом о таких вещах? У него же глазки отекают, и он учится задавать такие вопросы, на которые совершенно невозможно отвечать.
– Если он в этом возрасте задает такие вопросы, значит он достаточно взрослый, чтобы получать верные ответы. Я не вкладываю мысли ему в голову, я только помогаю ему развернуть те, что уже пришли туда. Эти дети умнее нас, и у меня нет никаких сомнений, что мальчик понимает каждое слово, какое я ему сказал. Ну-ка, Деми, скажи мне, где ты хранишь свой мозг?
Если бы мальчик, подобно Алкивиаду[262], ответил: «Клянусь богами, Сократ, я не могу сказать», его дедушка не удивился бы, но, когда, постояв с минуту на одной ноге, словно задумавшийся аистенок, тот ответил в спокойной убежденности: «У меня в животике», старый джентльмен мог лишь рассмеяться, последовав примеру жены, и тем завершить урок метафизики.
Конечно, у матери мальчика могли бы возникнуть основания для беспокойства, если бы Деми не давал убедительных доказательств того, что он не только философ в зародыше, но и настоящий мальчишка, ибо очень часто, после обсуждений, побуждавших Ханну предсказывать со зловещими кивками неизвестно кому, что «етому дитю недолго на сем свете быть», он вдруг делал крутой оборот и утихомиривал все ее страхи какой-нибудь из проделок, которыми наши дорогие, всегда замурзанные озорные плутишки то приводят в отчаяние, то до глубины души восхищают своих родителей.
Мег создала для себя множество этических правил и старалась их соблюдать, но какая же мать устоит перед всепобеждающими хитроумными проделками, изобретательными отговорками или невозмутимым нахальством этих миниатюрных мужчин и женщин, что так рано выказывают себя в роли Ловкого Доджера?![263]
– Я больше не дам тебе изюма, Деми. От него у тебя будет «тошняк», – объясняет мама юному джентльмену, охотно предлагающему ей свои услуги на кухне в день приготовления рождественского пудинга.
– Я любу тошняк.
– Ты мне здесь не нужен, так что беги-ка и помоги Дейзи делать котлетки.
Он неохотно удаляется, но уязвленная гордость тяжко давит на состояние его духа, и со временем, при первой же возможности восстановить душевное равновесие, ему удается маму перехитрить, изобретательно заключив с нею выгодную сделку.
– Ну вот, вы хорошо себя вели, и я теперь смогу играть с вами во все, что вам захочется, – объявляет Мег, ведя своих ассистентов по кухонным операциям вверх по лестнице, когда пудинг уже стал мирно подпрыгивать в кастрюле.
– Ма-а-ма, честно? – спрашивает Деми, в чью обильно напудренную мукой головенку пришла блистательная идея.
– Конечно честно. Всё, что скажете, – отвечает недальновидная родительница, готовясь спеть им про «Трех маленьких котят» не менее полудюжины раз подряд или повести их за покупками песенкой «Купим булочку за пенни», невзирая на ветер или опасность. Однако Деми загоняет маму в угол хладнокровным ответом:
– Тогда мы пойдем и съедим весь изюм.
Тетя Додо была у детей самым главным соратником в играх, и это трио переворачивало вверх тормашками весь дом. Тетя Эми пока что существовала для них всего лишь как имя, тетя Бет вскоре стала приятно смутным воспоминанием, а вот тетя Додо являлась им как живая реальность: оба малыша использовали ее «на всю катушку», и за такой «комплимент» сама Джо была им глубоко благодарна. Однако когда приехал мистер Баэр, Джо забросила своих сотоварищей по играм, и их души были охвачены тревогой и отчаянием. Дейзи, любившая расхаживать повсюду, продавая вразнос свои поцелуйчики, потеряла своего самого надежного покупателя и обанкротилась. Деми с детской проницательностью вскоре обнаружил, что Додо больше любит играть с медведь-человеком, чем с ним, но, хотя и был уязвлен, скрывал свою боль, ибо не осмеливался оскорбить соперника, чей жилетный карман был доверху набит шоколадным драже, а в другом хранились часы, которые легко вынимались из чехольчика и восхищенные желающие могли трясти сколько угодно.
Конечно, кое-кто был бы способен счесть такие милые поблажки просто взятками, но Деми никогда не рассматривал их в таком свете и не переставал «опекать» медведь-человека с глубокомысленным дружелюбием, тогда как Дейзи дарила ему свое не слишком большое расположение лишь в последнюю очередь, тем не менее считая его плечо своим троном, его руки – своим укрытием, а его подарки – превосходящими все остальные.
Джентльмены порою бывают охвачены неожиданно горячей любовью к юным родичам дам, которым они оказывают честь своим вниманием, однако такой фальшивый приступ чадолюбия сидит на них, как не по мерке костюм, и никого ни на йоту не обманет. Любовь же мистера Баэра к детям была искренней и поэтому эффективной, ибо честность есть наилучшая политика – что в любви, что в суде. Он был из тех мужчин, которые чувствуют себя с детьми совершенно в своей стихии, и выглядел особенно счастливым, когда маленькие детские физиономии создавали приятный контраст с его мужественным лицом. Его занятия, какими бы они ни были, день за днем поглощали его время, но редко случалось так, чтобы вечер не привел его повидать… вообще-то, он всегда спрашивал о мистере Марче, так что, я полагаю, именно его он и хотел видеть и наслаждался беседой с ним, столь близким ему по духу, пока случайное замечание более наблюдательного внука вдруг не отрезвляло мистера Марча.
[261] …беседы в чисто сократовском духе… – Сократ (469–398 до н. э.) – древнегреческий философ, известный своими рассуждениями о природе человеческой личности и разума.
[262] Алкивиад (450–404 до н. э.) – древнегреческий афинский государственный деятель, оратор и полководец времен Пелопоннесской войны (431–404 до н. э.).
[263] Ловкий Доджер, Ловкий Плут – прозвище карманника Джона Докинса в романе Ч. Диккенса «Оливер Твист».