– Ach, mein Gott![272] Как это хорошо! – вскричал мистер Баэр, каким-то образом ухитрившись молитвенно сложить ладони, несмотря на зонт и свертки. – Джо, я не имей ничефо дать вам, кроме моя любоф, я ехаль видеть, нравится вам это или нет, и я хотель уверенность, что я немношко более чем друг. Это так? Вы может стелать немношко место для старый Фриц в ваше сердце? – Все это выговорил он единым духом.
– О да! – только и промолвила Джо, но он был вполне удовлетворен: ведь она обвила его руку обеими своими и глядела на него с выражением, которое ясно показывало, как счастлива она будет вот так идти с ним по жизни, даже когда у нее не окажется лучшего укрытия, чем старый зонт, если этот зонт будет нести он.
Несомненно, это было «предложение, сделанное в затруднительных обстоятельствах»[273], ибо, даже если бы мистер Баэр хотел того, он никак не смог бы опуститься на колени, принимая в расчет мокрую грязь. Не мог он и предложить Джо свою руку иначе как фигурально, поскольку обе руки у него были заняты. Еще менее был он способен выказать свою нежность на глазах у всей улицы, хотя был весьма к этому близок. Так что ему оставался один-единственный способ выразить свой восторг – смотреть на Джо таким взглядом, какой делал его лицо прекрасным и освещал его так, что в дождевых капельках на его бороде в самом деле виделись маленькие радуги. Если бы наш профессор не любил Джо так сильно, мне думается, что в тот момент она вряд ли могла бы ему понравиться, потому что выглядела она далеко не привлекательной: юбки ее находились в прискорбном состоянии, резиновые ботики были заляпаны до щиколоток, а шляпка представляла собою руину. К счастью, мистер Баэр считал Джо прекраснейшей из всех живущих на свете женщин, а сам он, с ее точки зрения, был сейчас более, чем когда-либо, схож с Юпитером, хотя поля его шляпы обвисли, и с них ему на плечи стекали ручейки дождевой воды (ведь зонтик он держал над головою Джо), а каждый палец его перчаток нуждался в штопке.
Встречные прохожие, вероятно, считали их парочкой безобидных безумцев, так как они совершенно забыли о том, что можно подозвать омнибус, и неспешно прогуливались, не замечая ни сгущавшихся сумерек, ни тумана. Весьма мало заботило их и то, что кто-либо мог о них подумать, они просто наслаждались счастливым часом, какой редко выпадает каждому на долю чаще, чем раз в жизни, тем волшебным моментом, что дарит юность пожилым, красоту – невзрачным, достаток – бедным и озаряет душу человека предвкушением райского блаженства. Профессор выглядел теперь так, словно покорил целое королевство и весь мир уже не мог бы ничего более предложить ему для полного счастья. А Джо устало плелась рядом с ним, испытывая удивительное чувство, что ее место всегда было именно рядом с ним, и поражаясь, как это она могла бы выбрать себе иную судьбу. И разумеется, первой заговорила она, то есть, я хочу сказать, заговорила вразумительно, ведь эмоциональные высказывания, последовавшие за ее пылким «О да!» не носили ни разборчивого, ни поддающегося передаче характера.
– Фридрих, а почему вы не…
– Ах Небо, она насывать мне имя, как никто другой после смерть Минны! – вскричал профессор, остановившись прямо посреди лужи, чтобы с восторженной благодарностью посмотреть на Джо.
– Я про себя вас всегда так называю… Я забылась, но не стану, если вам это неприятно.
– Неприятно? Это мне более сладко, чем я мог бы сказать. И еще – говори мне «ты»[274], и я скажу, что ваш язык почти такой же прекрасный, как мой.
– Не слишком ли сентиментально это «ты»? – спросила Джо, втайне находя, что сей «односложник» прелестен.
– Сентиментально? Да! Слава бох, мы, немцы, верим в сантименты, und so[275] сохраняем себя молодыми. Ваше английское «вы» такое холодное, говори мне «ты», радость души моей, это так много для меня значит! – молил Джо мистер Баэр, более похожий сейчас на романтического студента, чем на умудренного профессора.
– Ну, хорошо. Почему же ты не говорил мне обо всем этом раньше? – застенчиво спросила Джо.
– Теперь я долшен открыть тебе все мое сердце, и я так радостно сделаю это, ведь тебе с этих пор надо будет о нем заботиться. Видишь, моя Джо – ах, дорогая, забавное маленькое имя! – у меня было желание сказать что-то в тот день, когда я прощался в Нью-Йорке, но я подумал, что красивый друг был с тобою помолвлен, и потому я не говорил. А ты тогда ответила бы «да», если бы я говорил?
– Не знаю. Боюсь, что нет. Ведь у меня тогда вовсе не было сердца.
– Чепуха! В это я не поверю. Просто оно спало, пока сказочный принц не прошел через лес его разбудить. Ах, ладно, пусть «Die erste Liebe ist die beste»[276], но я такого и не мог бы ожидать.
– Да, первая любовь – самая лучшая, но ты можешь быть вполне доволен, ведь у меня никогда не было другой любви. Тедди был всего-навсего мальчик и очень скоро преодолел свои фантазии, – успокоила его Джо, стремясь поскорее исправить ошибку профессора.
– Прекрасно! Тогда я буду спокоен и счастлив и уверен, что ты отдаешь мне всю себя. Я так толго ждал, я становлюсь эгоист, как ты увидишь, Профессорша!
– Мне это нравится! – воскликнула Джо в восторге от нового прозвища. – А теперь скажи мне, что тебя в конце концов привело к нам, и как раз тогда, когда ты был мне так нужен?
– Вот это. – И мистер Баэр вынул из жилетного кармана небольшой потертый листок.
Джо развернула его и пришла в полное замешательство, так как это было ее собственное стихотворение, посланное ею в газету, платившую за стихи, чем и объяснялось то, что она от случая к случаю решалась их туда отсылать.
– Как могло это привести тебя к нам? – спросила она, не понимая, что он имел в виду.
– Я нашель его случайно. Узнал по именам и инициалам, и там была одна маленькая строфа, которая, казалось, меня звала. Найди его и прочти. Я посмотрю, чтобы ты не ступить в мокрое.
– Это очень плохие стихи, они совсем не поэтичны, но в них как раз то, что я ощущала, когда писала их в один непрекрасный день, чувствуя себя ужасно одинокой, и хорошенько поплакала, уткнувшись в мешок с тряпками. Я и подумать не могла, что они доберутся до ушей, которые прислушаются к их россказням, – призналась Джо, разрывая листок со стихами, которые профессор так долго и бережно хранил.
«Туда им и дорога, они выполнили свой долг, а я буду иметь свежие, когда прочитаю всю коричневую тетрадь, где она хранит свои маленькие тайны», – подумал мистер Баэр, с улыбкой глядя, как ветер уносит прочь клочки бумаги.
– Да, – серьезно произнес он вслух, – я это прочитал, и я думал себе: «Она имеет горе, она одинока, она найдет утешений в верная любофь. А мое сердце полное, полное для нее. Почему мне не поехать и не сказать: „Если это не слишком бедно за то, что я надеюсь получить, возьми это, ради бох!“?»
– Так ты и приехал, и обнаружил, что это не слишком бедно, а та самая драгоценная вещь, что была мне нужнее всего, – прошептала Джо.
– У меня сначала не хватало смелость даже так думать, несмотря на то что ты встретила меня с божественной добротой. Однако вскоре я стал надеяться, а потом сказал: «Я добьюсь ее или умру!» – и так оно и будет, – вскричал мистер Баэр, упрямо наклонив голову, словно сгущавшийся вокруг них туман был стеной, через которую ему следовало перебраться или доблестно ее сокрушить.
Джо подумалось, что все это великолепно, и она тут же решила стать достойной своего рыцаря, хотя он и не прискакал к ней на боевом коне в роскошном одеянии.
– А почему же ты так долго к нам не приходил? – спросила она, сразу же почувствовав, как это приятно – задавать личные вопросы и получать на них восхитительные ответы, так что молчать она уже не могла.
– Мне это было нелегко, но я не мог набрать смелость, чтобы увезти тебя из такой счастливой семьи, не имея перспективы создать такую для тебя, пусть через много время и много работы. Как мог я просить тебя бросайт так много ради староватый человек, кто не имейт состояний, кроме немного знаний?
– А я рада, что ты беден. Я не смогла бы вынести жизни с богатым мужем, – решительно заявила Джо, затем, уже мягче, добавила: – Не надо бояться бедности. Я была с ней знакома достаточно долго, чтобы потерять страх перед нею и с радостью работать ради тех, кого люблю. И не называй себя старым: сорок лет – самый цветущий возраст. Я не могла бы не полюбить тебя, даже если бы тебе было семьдесят!
[272] Ах, боже мой! (нем.)
[273] …«предложение, сделанное в затруднительных обстоятельствах»… – Эта формула обычно используется, когда мужчина не может не сделать предложения, – например, если девица «в интересном положении».
[274] …говори мне «ты»… – Местоимение «ты» (thou) в английском языке существует лишь в староанглийском варианте и употребляется в исключительных случаях, в особенно пафосной или эмоциональной речи.
[275] И так (нем.).
[276] Первая любовь – самая лучшая (нем.).