Близнецы прыгали позади, чувствуя, что для них наступает золотой век, ведь из-за того, что все были так заняты новоприбывшими, они оказались целиком предоставлены собственной воле, и вы можете не сомневаться, что они воспользовались этой чудесной возможностью в полной мере. Они тайком прихлебывали чай, набивали рот пряниками ad libitum[254] и в качестве завершающего нарушения всех и всяческих запретов каждый украдкой упрятал соблазнительное маленькое пирожное к себе в карман, где эти пирожные предательски раскрошились и прилипли, преподав малышам ту истину, что, как и сам человек, пирожное недолговечно. Отягощенные нечистой совестью из-за конфискованных пирожных и опасаясь, что острый взгляд Додо[255] проникнет сквозь тонкое прикрытие из батиста или даже из шерсти, маленькие грешники не отходили от «дедули» – он-то был без очков! Эми, которую передавали из рук в руки, словно угощение, возвратилась в гостиную под руку с папой Лоренсом. Все остальные поделились на пары, как раньше, и в результате Джо осталась без компании. В тот момент она не обратила на это внимания, так как задержалась, чтобы ответить на настойчивый вопрос Ханны:
– А будет мисс Эми кататься в коляске парой и брать к обеду те перекрасные миски из серебра, что у нас лежат далёко убраты?
– Не удивилась бы, если бы она ездила на шестерке белых лошадок, а есть стала бы на золоте и каждый день надевала бы алмазы и игольные кружева. Тедди считает, что для нее ничто не может быть слишком хорошо! – отвечала Джо с беспредельным удовлетворением.
– Дак ведь и нету такого! Вы чего хочете на завтрак – мясо резаное или рыбные тефтели?
– Мне все равно. – И Джо захлопнула дверь, чувствуя, что в этот момент еда – неподходящая тема для обсуждения. С минуту она постояла, глядя на компанию, удалявшуюся наверх, и, когда короткие клетчатые ножки Деми преодолели последнюю ступеньку, ею вдруг овладело такое острое чувство одиночества, что она оглядела все вокруг затуманенным взором, как бы пытаясь отыскать, на что опереться, ведь даже Тедди ее покинул. Если бы только она знала, какой подарок ко дню рождения все приближался и приближался к ее дому, она не сказала бы себе: «Я немножко поплачу потом, когда улягусь в постель. А сейчас не годится быть мрачной». И Джо провела рукою по глазам – ведь одной из ее мальчишеских привычек было никогда не знать, где ее носовой платок, но, едва она успела вызвать на лицо свое улыбку, как с крыльца послышался стук в дверь. С гостеприимной поспешностью она дверь отворила и вздрогнула, словно новый призрак явился, чтобы сделать ей сюрприз. На крыльце стоял высокий бородатый джентльмен, сияя ей улыбкой из темноты, как полуночное солнце.
– О, мистер Баэр, я так рада вас видеть! – воскликнула Джо, схватив его за руку, словно боялась, что ночь поглотит гостя прежде, чем она успеет втащить его в дом.
– И я – видеть мисс Марш. Но нет, вы имеет гости. – И профессор умолк, расслышав голоса и постукивание танцующих ног, доносящиеся к ним сверху.
– Нет, это моя сестра с друзьями, они только что вернулись домой, и мы все очень счастливы. Входите и станьте одним из нас.
Мистер Баэр был человеком весьма общительным, однако я думаю, что он все же вполне красиво ушел бы и явился снова в другой день, но как он мог это сделать, если Джо заперла дверь у него за спиной и лишила его шляпы? По-видимому, и выражение ее лица сыграло в этом свою роль, так как она при его появлении забыла скрыть свою радость и проявила ее с откровенностью, неопровержимо доказавшей этому одинокому человеку, что столь радостный прием превышает самые смелые его ожидания.
– Эсли я не буду Monsieur de Trop[256], я буду так радый видеть их все. Вы болел, мой друг?
Он задал этот вопрос быстро и неожиданно, так как, когда она вешала его пальто, свет упал ей на лицо и профессор увидел, что Джо изменилась.
– Нет, я не болела, я просто устала и горюю. У нас тут случилась беда за то время, что мы с вами не виделись.
– Ах да, я снаю. Мое сердце болел за вас, когда я слышал это. – И он снова пожал ей руку с искренним участием, ставшим для Джо таким утешением, какое могло сравниться лишь со взглядом этих добрых глаз и с пожатием этой большой, теплой руки.
– Папа, маменька, это – мой друг, профессор Баэр, – произнесла Джо, а лицо ее и голос были исполнены такой гордости и удовольствия, что она могла бы с тем же эффектом рывком распахнуть дверь и протрубить в фанфары.
Если бы этого незнакомца одолевали сомнения по поводу его приема, они тотчас исчезли бы, так сердечно был он здесь встречен. Его приветствовали очень доброжелательно, поначалу просто ради Джо, но вскоре и ради него самого, так как он всем им понравился. Тут ничего нельзя было поделать, ведь он обладал талисманом, открывавшим любые сердца, и эти простые люди сразу же тепло расположились к нему и были еще более дружелюбны из-за того, что он беден. Ибо бедность обогащает тех, кто живет, не считаясь с нею, выше ее, и становится надежным пропуском к поистине гостеприимным душам. Мистер Баэр сидел, глядя вокруг с видом путешественника, постучавшего в чужую дверь и, когда ее отворили, обнаружившего, что он оказался дома. Малыши вились вокруг него, словно пчелы вокруг горшочка с медом и, решительно утвердившись на каждом его колене, с детской беспардонностью продолжали завладевать им, обыскивая его карманы, теребя его бороду и исследуя его часы. Женщины взглядами телеграфировали свое одобрение друг другу, а мистер Марч, чувствуя, что обрел в госте родственную душу, открыл ему самые редкостные из своих задумок, в то время как молчаливый Джон Брук слушал и наслаждался их беседой, не произнося ни слова, а мистер Лоренс счел для себя невозможным отправиться спать.
Не будь Джо занята иным образом, поведение Лори ее позабавило бы, потому что какой-то укол – нет, не ревности, но скорее подозрения – заставил нашего джентльмена поначалу держаться свысока и наблюдать за новоприбывшим с чисто братской настороженностью. Однако продолжалось это недолго. Вопреки самому себе он заинтересовался разговором и, сам того не заметив, оказался втянут в круг беседующих. Ибо, скажем по справедливости, мистер Баэр в этой дружелюбной атмосфере говорил хорошо. Он редко обращался к Лори, но часто взглядывал на него, и по лицу его пробегала тень, словно, глядя на молодого человека в расцвете лет, он жалел о своей ушедшей юности. Затем его взор устремлялся к Джо с такой грустью, что она наверняка ответила бы на его немой вопрос, если бы это видела. Но Джо приходилось внимательно следить за собственными глазами, и, понимая, что не может им довериться, она упорно не спускала их с детского носочка, который вязала, как образцовая незамужняя тетушка.
Время от времени она все же украдкой бросала на компанию взгляд, и он придавал ей силы, как глоток свежей воды после ходьбы по пыльной дороге, потому что иногда, незаметно взглянув искоса, она могла увидеть кое-какие добрые предзнаменования. Лицо мистера Баэра утратило растерянное выражение, оживилось и говорило о его интересе к тому, что происходит в данный момент. «Оно стало по-настоящему молодым и прекрасным», – подумала она, забыв сравнить профессора с Лори, как обычно сравнивала со своим мальчиком всех других мужчин, к величайшему их уничижению. Кроме того, он казался весьма воодушевленным, хотя погребальные ритуалы древних, к которым прибрела каким-то образом беседа, вряд ли можно было счесть таким уж оживляющим сюжетом. Джо просияла, когда Лори оказался разбит в споре, а увидев глубокую заинтересованность на лице отца, подумала: «Как он будет наслаждаться, беседуя каждый день с таким человеком, как мой профессор!» В довершение всего на мистере Баэре красовался новый черный костюм, в котором он выглядел еще более джентльменом, чем когда-либо. Его непослушные волосы были подстрижены и гладко причесаны, однако не могли оставаться в таком порядке сколько-нибудь долго, ибо в волнующие моменты он, как всегда, забавно их ерошил, а Джо больше нравилось, когда они стояли торчком и вовсе не были приглажены, так как она считала, что тогда они придают прекрасному лбу профессора нечто от Юпитера. Бедняжка Джо, как же она превозносила этого не очень красивого человека, сидя в молчании со своим вязаньем, но не упуская ничего, даже того факта, что в безупречных манжетах мистера Баэра поблескивали золотые запонки. «Ах, милый мой старина! Он не мог бы лучше принарядиться, даже если бы собирался за кем-то ухаживать», – сказала себе Джо, и тут вдруг мысль, порожденная этими словами, вызвала на ее лицо такой яркий румянец, что ей пришлось уронить клубок ниток и опуститься за ним на пол, чтобы лицо спрятать.
Однако маневр этот возымел вовсе не тот успех, какого она ожидала, ибо как раз тогда, когда профессор поджигал погребальный костер, метафорически выражаясь, он бросил свой факел и совершил нырок за маленьким синим шариком. Разумеется, он и Джо ударились друг о друга лбами, у каждого посыпались искры из глаз, и оба поднялись на ноги, раскрасневшись и рассмеявшись, но без клубочка. И каждый вернулся на свое место, жалея о том, что оно было покинуто.
Никто не заметил, куда подевался вечер, потому что Ханна в ранний час и очень умело извлекла из него малышей, их головки покачивались, словно два розовых мака, а мистер Лоренс отправился домой отдыхать. Остальные сидели кружком у камина, совершенно не обращая внимания на течение времени, пока не собралась уходить Мег, в чьей материнской головушке создалось твердое убеждение, что Дейзи выпала из кроватки, а Деми поджег на себе ночную рубашку, изучая строение спичек.
– Нам нужно спеть хором, как мы раньше всегда пели, ведь мы снова собрались все вместе, – предложила Джо, чувствуя, что громогласное пение даст благополучный и приятный выход ликованию, таящемуся в ее душе.
Они были не «все вместе». Но никто не счел слова Джо неразумными или не соответствующими истине, ведь казалось, что Бет по-прежнему среди них, ее умиротворяющее присутствие, пусть невидимое, было еще более дорого, чем прежде, ведь даже смерть не могла разбить этот семейный союз, который нерушимо спаяла любовь. Стульчик Бет стоял на прежнем месте. Опрятная корзинка с остатком работы, которую Бет не успела закончить, когда «игла стала такой тяжелой», все еще была видна на привычной полке. Любимый инструмент, к которому теперь редко кто прикасался, никуда не был сдвинут, а поверх него – лицо Бет, безмятежное и улыбающееся, как в ранние дни, глядело вниз, на собравшихся, как бы говоря: «Будьте счастливы. Я – здесь».
– Сыграй что-нибудь, Эми. Пусть все услышат, насколько ты лучше стала играть, – предложил Лори с извинительной гордостью за свою многообещающую ученицу.
Но Эми прошептала с глазами, полными слез:
– Не сегодня, дорогой. Не смогу я сегодня показывать свои успехи.
Однако кое-что она все-таки показала, и гораздо лучшее, чем способности или умение, потому что она пела песни Бет с такой музыкальной нежностью в голосе, какой не мог бы научить ни один даже самый лучший учитель пения, и тронула сердца слушателей так сладостно и мощно, как никакое иное вдохновение не помогло бы ей этого сделать.
В комнате стало очень тихо, когда ее чистый голос вдруг оборвался на последней строке любимого гимна Бет. Трудно было произнести: «Нет горя на земле, что Небо не излечит!» – и Эми, чувствуя, что ее возвращение домой не было вполне совершенным без поцелуя Бет, прислонилась к мужу, стоявшему позади нее.
– А теперь мы должны завершить все песней Миньоны, потому что мистер Баэр ее поет, – поспешила сказать Джо, прежде чем молчание стало гнетущим. А мистер Баэр, прочистив горло довольным «кхм», прошел в тот угол, где стояла Джо, и спросил:
– Вы будет петь со мной? Мы отлично идем вместе.
Это, кстати говоря, была весьма приятная, но выдумка, ведь в музыке Джо ориентировалась ничуть не больше кузнечика. Однако Джо согласилась бы, даже если бы профессор предложил ей пропеть целую оперу, и радостно зачирикала, не считаясь ни с мелодией, ни с ритмом. Впрочем, большого значения это не имело, ибо мистер Баэр, как истый германец, пел от всей души и очень хорошо, тогда как Джо вскоре умерила свой пыл до приглушенного подпевания, чтобы и самой суметь услышать густой и мягкий голос, певший, казалось, для нее одной.
«Ты знаешь ли край[257], где лимонные рощи цветут…» – это когда-то была любимейшая строка профессора, ведь «край» – «das Land» – означал тогда для него Германию, однако теперь он, казалось, с особым теплом и мелодичностью выпевал слова:
[254] По желанию, вволю (лат.).
[255] Додо – детское произношение имени Джо.
[256] Мсье Лишний (фр.).
[257] «Kennst Du das Land…» (нем.) – «Ты знаешь ли край?..» – «Песня Миньоны» на слова И. В. Гёте.